Солдат императора

Венгрия воевала с турками, султана Селима I Явуза недавно сменил на троне его сын Сулейман I; Мартина Лютера отлучили от римской католической церкви указом папы Льва Х; датского короля Кристиана II осыпала проклятиями вся Европа за Стокгольмскую кровавую баню; экспедиция Магеллана заканчивала первое в истории кругосветное плавание; испанские конкистадоры в поисках наживы громили древние города ацтеков, инков и майя; на Руси шли сражения с Казанским и Крымским ханствами, подходила к концу война с унией Ягеллонов; Священной Римской империей правил Карл V, восшедший на престол после деда своего, покойного Максимилиана, и по славной традиции германских императоров в очередной раз принявшийся покорять Италию; английский престол занимал добрый король Генрих VIII – безжалостный кровавый протестант.

Вот такое это было время.

Мне показали дорогу, повторили предписание «не сдохнуть, но лучше сдохнуть, чем существенно засветиться в земной истории», пожелали удачи и отпустили.

То, что мои соотечественники означили гордым словом «дорога», в лучшем случае тянуло на грязную разбитую тропку между скальными отрогами; некое направление неизвестно куда сквозь темень, прорезаемую вспышками молний, и хлещущий холодный дождь.

Перестарались наши с маскировочной грозой. Гроз здесь в марте быть не должно, автохтоны наверняка решат, что приближается конец света. Что там Тиу-Айшен говорил про здоровый перфекционизм?

Хм! Хорошо бы местные не связали страшную грозу во внеурочное время с появлением чужака, иначе моя миссия рискует закончиться, толком не начавшись.

Меня, правда, обнадежили на последнем инструктаже, что народу здесь негусто. Кстати, если задуматься, и не факт, что это хорошо, – мне грозит стать объектом повышенного внимания.

Задумывался я о всяком.

У меня было достаточно времени перебрать десятки вариантов скоропостижной кончины, пока я хлюпал по грязи, ведя на поводу ошалевшего от чужих запахов коня. Его перед высадкой предусмотрительно напоили успокоительным, потому толку от него не было никакого, разве что не мешал, только прижимал уши и всхрапывал, иногда застывая на полушаге.

Спустя три часа, промокший до костей и продрогший, я оказался у дверей неказистой придорожной корчмы, амбициозно поименованной «Герб Эрбаха», каковой, по всему видать, и болтался на одной петле над входом. Что он собой представлял, в темноте разобрать не удалось. Я и не пытался.

Внутри было душно, темно и дымно от чада масляных фонарей – и непередаваемо, феерически грязно.