Америка. Духовная жизнь Америки

И вот этот-то шум и гам публицисты, писатели и поэты провозгласили и воспели у нас, как выдажщееся последствие функционирования свободных учреждений республики. И сами американцы убеждены, что вся эта торопливость, энергия и беспрестанная сутолока являются чертой, врезанной самой Свободой в плоть Американского характера. Не возражайте! Это возвышающая сила свободы! В первые два столетия Америка клепала людей из негоднейших отбросов и уголовных уродов, сбежавших из Европы. Из праздношатающихся босяков сделала она порядочных граждан и работников.

У всех нас на памяти удивительные рассказы о том, как люди, еле-еле ковылявшие по прериям и шлёпавшие по бездорожью в деревянных башмаках, здесь поднялись, поверили в себя и стали так легки на ногу, – и всё это прежде всего благодаря свободе всех учреждений республики. Не возражайте мне! Это была возвышающая сила первоначальной Свободы! Но подобное объяснение волшебно-стремительного превращения эмигрантов-обезьян в человеку чуть-чуть сведущему исследователю кажется уж слишком поверхностно-идеальным. На самом деле причина лежит на поверхности: она экономическая. То же самое семейство, которое здесь живёт на две кроны в день, там может просуществовать не меньше, чем на полдоллара, и, по большей части, разнообразнейшая трудовая деятельность требуется там только для того, чтобы правдами и неправдами добыть эти полдоллара в день. Что и говорить, обывателю приходится сильно побегать в погоне за этими деньгами. Вот почему практически любой чувствует себя там, как на чужбине, которая, как бы долго он там ни крутился и ни прожил, всегда остаётся для человека чужбиной. Весь американский образ жизни так отличен от того, к чему эмигрант привык дома, что он никогда не проникается этим кровно, но всегда остаётся с ощущением, что там он иностранец-гастарбайтер. Зато это по сути извращённое ощущение сильно поспособствовало тому, чтобы сделать нервными и заставить их быть проворнее мышей на току. Люди пребывают в непрерывном страхе, угнетённые всеми этими странными препонами и условиями жизни, оглушённые чуждой им, непереваренной новизной, сбитые с толку указующим перстом Чужбины. Под влиянием этого аффекта им постоянно мерещиться, что весь вопрос существования сводится к покупке пары новых башмаков, и все они приходят в ужас, если плохо владеют аглийским языком, соданным и используемым здесь только для того, чтобы уметь торговаться о цене солонины.