Княжна Мстиславская

Сегодня на кулачном месте разошёлся я, так он у меня после этого ещё сильнее болеть стал.

– Лекаря позови, пусть лечит, – расслабился царь (Так Богдан о заднице своей думает, вот почему спокойный к моим словам). – Иди, и чтоб колдун этот поскорее из Москвы выехал. Пообещай ему тысячу рублей, если Курбского уморит. Вернётся если, и дело сделает, я тебе их дам, передашь. И при себе оставишь колдуна этого. Если вернётся. Ступай, Богдан!

В дверь горницы стукнули. Гаврилка принёс квасу, пенного, пышного, сладкого.

Махнув рукой Бельскому, царь отпил пару глотков и снова завалился на пуховики. Вскоре он засопел. Гаврилка на цыпочках тихонько подошёл к столу и плюнув на кончики пальцев, по очереди зажал ими огоньки свечей – потушил. Вернулся в свой угол, лёг на расстеленную там овчину, и забылся лёгким сном, всё время ожидая царского зова.

В Успенском соборе пахло ладаном. Митрополит Дионисий оканчивал заутреню. Невидимый Егору хор грянул «Господи, помилуй!». Казаки, стоявшие у стены, истово крестились и кланялись в пояс, хотя в церкви тесно, плечами толкаются.

Иван Кольцо бормотал под нос молитву. Только сейчас, на службе Вербного воскресенья, казаки поняли, как им не хватало молитвы в храме. Иные уж лет двадцать в церкви не бывали, вот как Арефия взять. А сейчас казак глаза закрыл и только знай отмахивает кресты.

Егор приподнялся на носках и повернул голову влево. Среди молящихся он высматривал синеглазку. Уже знал казак, что это княжна Ирина Мстиславская, дочь могущественного боярина.

И что не ровня она ему, тоже знал.

Но сердце билось чаще, когда Егор видел её, и неспроста. Он помнил, как Ирина ахнула вчера, когда рыжий ударил его.

– Может, и я ей приглянулся, – думал казак и краснел. Вечером, положив распаренный донник на ранки на груди, он прикидывал, надо ли ему это. И много старше он княжны, и голодранец, казак перекати поле, и на службе у Строгановых ему по уговору ещё лет восемь быть.

Поймал себя Егор на том, что ничего это неинтересно ему, а хочется Ирину на руках носить, да в цветы, меха и шелка укутывать.

– Будь что будет, – решил казак. – Единова живём, любить так любить!

В собор Успенский, главный московский храм, посольство Ермака распорядился пустить царь. Все двенадцать казаков пришли. В дорогих шубах, шёлковых портах, на пальцах перстни золотые с яркими камнями. Сапоги тонкой кожи, булгарской выделки. Ничуть не хуже бояр, князей и прочих, кто на праздник здесь собрался.