Фаворит. Боярин

Трубецкой постоял над постелью какое-то время, а потом, что-то недовольно бурча себе под нос, начал устраиваться на полу.

Слушая это, Лиза мстительно улыбнулась. Вот, будешь знать на будущее! Именно что на будущее. Да, Ваня глуп, ревнив и пошел на поводу у своей сестрицы. Но не дурак. Способен признать свои ошибки. Ну и повиниться не боится. Вот и ладушки.

Но проучить его все же нужно. Чай, у них вскорости будет настоящая семья. Вот только с примирением надо малость погодить. Пусть бояре покрепче уверятся в том, что меж молодыми разлад.

Ване снова даже играть не придется. У него все на его облике написано. А там уж и помирятся, и сыграют.

– А в чем хитрость-то, мил-человек? – послышался из толпы бас, в котором угадывалось искреннее удивление.

– Никакой хитрости, – отыскав взглядом здоровенного мужика с окладистой бородой, ответил Карпов.

А хоро-ош! Ну чисто богатырь. Впрочем, время такое. Худосочным кузнец не может быть по определению. Тут механический молот – эдакая невидаль, так что приходится все больше ручками.

А еще – ворочать тяжелое железо. Иван, конечно, и сам не мелок, помахал в кузне молотом, но с этим, пожалуй, все же тягаться не стал бы.

– Вот гляжу я на энтого москвича, мужики, и удивляюсь, отчего они там у себя на Москве нас за дураков держат. Вот ты говоришь, что станешь платить любому, кто тебе понесет руду, по десять копеек за пуд. Так?

– Так, – подтвердил Карпов.

– Из десяти пудов болотной руды выходит пуд доброго железа, стоит тот пуд один рубль и двадцать копеек.

Убери подати за леса, где ты будешь валить деревья, выжег угля, плату работным людям, ить сам ты не станешь цельный день возиться у домницы, и что тебе останется? Слезы. Да с таким прибытком и за дело браться не стоит. Вот я и спрашиваю, в чем хитрость-то?

– Ишь какой. Все посчитал, – уважительно произнес Иван. – Твоя правда, есть хитрость, вот только она не про твою честь. Я к тебе в кузницу нос не сую, так и ты ко мне не суйся, – жестко отрезал он.

 – Главное, что должен знать честной народ, – за пуд промытой и высушенной руды я плачу десять копеек, без обмана. Остальное – только моего ума дело.

– И что, коли я доставлю сотню пудов, так ты мне десять рублев уплатишь? – подал голос плюгавый мужичок крестьянской наружности.

Вообще-то, странно видеть на вече крестьянина. Раньше Иван полагал, что при звоне вечевого колокола на площади собираются все кому не лень и всем миром решают возникающие вопросы.