Сектант

– И что, колдует?

– Ну как… Иногда… Травами еще лечит, сглаз опять же снимает и так, по мелочам…

Ничего себе! Под боком живет колдунья.

– А она не шарлатанка… в смысле не жулик?

– Какой жулик? Говорю же тябе, колдовка.

– А можно к ней съездить?

– А тебе зацем?

– Да, так… Нужна она мне…

– Так цего няльзя. Вон, в воскрясенье и иди.

Вредный Никитич наверняка не отпустил бы работника в другой день, но в воскресенье-то сам бог велел отдохнуть. А уж если бестолковому Сяреже охота бить ноги – пусть идет.

Может, Алена сделает с ним что-нибудь, чтоб стал понормальнее.

– Только ты смотри, – хихикнул Кузьмич, – с Аленой осторожнее. А то приворожит – будешь под окнами у няе по ночам стоять…

Юмор был непонятен, а в сгущающейся темноте становилось страшновато. Может, не ходить? Чер… в смысле кто ее знает эту старуху, еще действительно заколдует. Сходить к другой… А где ее найдешь? Может, эта Алена вообще последняя на всю округу… Сходить? Страшно… Или не ходить?.

.

В баню они успели.

Укладываясь спать, Сергей решил, что все будет зависеть от настроения. Захочет идти к колдунье – пойдет. Не захочет – останется дома.

* * *

Следующее утро у Сергея началось очень даже удачно. Проклятые беспризорники сегодня не пришли, впервые за все время пребывания в прошлом Сергей не вскочил с криком, обливаясь потом, а проснулся под утро самостоятельно и даже выспавшимся. Настроение, правда, препаршивое: сон был хоть и не о беспризорниках, но все равно отвратный.

Снился тот момент, когда он согласился стать батраком у Никитича. Вернее, как раз во сне он и не согласился, гордо отказался и ушел в сторону заката. Точнее, в Загорки. Потом, как это бывает в снах, он оказался на каком-то железнодорожном вокзале в обличье бомжа, спящим под лавкой в грязных и вонючих тряпках. Потянулся дрожащей рукой (с обломанными черными ногтями) к валявшейся рядом бутылке с мутно-белой бормотухой, отхлебнул… От мерзкого вкуса проснулся.

Тихо.

Ранее утро. Сергей спал на сеновале, на собственноручно скошенном, собранном и уложенном в сарай сене. Пахло одуряюще… Становилось понятно, почему крестьяне предпочитали любовь именно на сеновале. Правда, возникало подозрение, что после окончания сенокоса от одного запаха сена начнет тошнить.

Где-то рядом заорал петух. Петух у Никитича был знатный: огромный, черный, с роскошной красной короной-гребешком. Его поддержали другие пернатые будильники.