Раубриттер II. Spero

Гримберт испытал искушение поднять посох и обрушить его на то место, где предположительно должна была находиться голова Берхарда. Не стал и пытаться. Слепой человек делается медлителен и неловок, нечего и думать застать проводника врасплох. Возможно, раскроенная голова Берхарда утешила бы его, но ненадолго. Этот человек еще не исчерпал свой ресурс полезности.

* * *

– У меня были деньги, – спокойно произнес он. – Не очень много. Примерно двести денье.

– Скажи на милость! – вырвалось у Берхарда. – Изрядный капитал! Хотел бы я знать, мессир, где это ты умудрился сколотить его? Тебя признали королем уродцев на ярмарке в Локарно?

– Нет, – буркнул Гримберт, по-крысиному ощерившись.

 – Встретил по пути твою женушку. Пришлось поработать за тебя, но это того стоило. Представь себе, она дала мне по денье за каждый раз, когда ты был не в силах выполнить свой долг.

Дрянная шутка, неказистая даже по меркам городских калек, но Берхарду она пришлась по вкусу. Он искренне рассмеялся.

– Недурно, мессир.

Кажется, ты выпил недостаточно целебной водицы из Монферрата, чтобы фтор растворил твой мозг без остатка. Ну, и где ты заработал свои монеты? Только не говори, что ты кого-то прирезал по пути.

– Я? Прирезал? – Гримберт поморщился, хоть и знал, что тряпица делает его лицо практически непроницаемым для чужого взгляда. – Взгляни на меня. Я слеп и изможден, и если мои кости все еще держатся вместе, то не потому, что их еще держат потроха, а потому, что смерзлись воедино.

Кого бы я смог прирезать, скажи на милость? Кухонную мышь? Даже десятилетний ребенок легко справится со мной, хоть вооруженным, хоть нет.

– Ну, это верно… Однако где-то же ты заработал?

– Заработал, – Гримберт неохотно кивнул. – Скажем так, заложил… некоторые вещи, оставшиеся при мне с лучших времен. И нет, это была не золотая табакерка с вензелем императора. Кое-что… более личного свойства.

– Что?

Вместо ответа Гримберт мог бы стянуть плащ и те лохмотья, что прикрывали его торс.

Чтоб обнажить хорошо знакомый ему самому шрам, тянущийся через грудину. Шрам был скверный, небрежный и рваный, он так толком и не зажил, превратившись в вечно воспаленный рубец, похожий на кровоточащую границу между двумя воюющими графствами.

Он поколебался, но скидывать одежду не стал. В ледяном дыхании Альб это было бы чистым самоубийством.

– Правое легкое. Треть печенки. Почку. Немного спинного мозга и еще кое-что по мелочи.

Берхард хмыкнул.