В книге

При должной способности к воображению почти как люди в реальной жизни.

– Мы что, ожили? – спросила Кэт наутро Тони.

– Похоже, да, и, как ни странно, было прекрасно (Адам Мицкевич был бы рад).

– Ты всё смеёшься.

– Так наш концлагерь тем и жив.

– А смех основан, по Воннегуту, на остром разочаровании или жутком страхе, – вставила Кэт, и, сославшись на нехитрую мысль Воннегута-младшего (из интервью журналу «Плейбой»), приуныла. – В газете писали, ты псих, это правда?

– Да, есть немного – раздвоение личности.

– И как это выглядит?

Он рассказал (как это выглядит) о персонаже его романа (двойник из будущего, сотый год, «Браслет исхода», Монток, Эфи, российский халифат, Пильняк) и как-то сник:

– Такое дело.

Настала пауза. Мицкевич, словно брала два интеграла: идти ей замуж и что дальше? Математика оказалась весьма запутанной, и она доверилась интуиции.

– Ты ведь любишь её?

– Пильняк?

– Баффи, Эллу (неважно), Эфи.

– Дело в этом, ты думаешь?

– Думаю. Мне пора, Тони.

«Луна.

Луна и уличный фонарь, – записал он позднее, – вблизи почти неразличимы. Зато, взглянув издалека, мы отправляем текст в корзину». Они расстались так же быстро, как собственно и повстречались. Сеанс оживления, можно сказать, состоялся, но ненадолго.

Чего не скажешь о Тони на Скае. Прогулявшись у моря, где всё качалось (мир, словно ожил), Гомес и Эфи вернулись в дом и, почитав кое-что из Уэльбека («Оставаться живым» и фрагменты «Платформы»), предались любви. Не беря интегралов, не строя иллюзий, эти двое в отличие (что с них взять – персонажи) от Мицкевич и Тони («Тони с приветом») были несколько ближе к пониманию счастья.

Когда ты мёртв уже, много не надо. Немного секса, предпочтений из прошлой жизни, включая книги, мораль и быт. Добавим к этому интригу – с интригой как-то интересней. Ночь выдалась долгой и, снедаемый любопытством, дождавшись утра, Гомес связался по сети с Джонни. Связь была так себе – видно, и вправду их сети являлись частями различных миров виртуальности.

– Какого хуя, – ответил Джонни, – в такую рань?

– Джонни, прости.

Это Тони. В Европе нормальное утро, или ты в Штатах?

– Антонио Гомес?

– Да, это я.

– Блядская связь, Тони. Толком не знаешь, откуда звонят. Не ждал, извини.

Фоном у Джонни играли Thrice («The Flame Deluge»). Стало теплее. С годами музыка кажется частью собственной жизни; отсюда симпатии и напротив – чуждая музыка отдаляет.

– Слушаешь Thrice?

– А что ещё слушать. Браслет твой, что надо.