Сердце Маски 1

Он находился в красной комнате с панорамным окном, выходящим на ночной Мосгав, зеркальным потолком, одной большой кроватью, застеленной черной шелковой простыней и… семью холстами по периметру, смотрящими на кровать белыми плоскостями.

Ага, девушка-Изгой собиралась перенести свои плотские утехи на холсты. Пока бы они кувыркались с молодым человеком на кровати, волшебные треноги заставили бы проявиться картины на холстах.

Хорошие вещи, эти волшебные треноги – посидишь возле них немного, и они являют твой портрет.

Скорее всего, потом девушка продала бы картины на черном рынке. Там такие непотребства берут с охотой.

И ещё Евгений неожиданно обнаружил, что стоит босиком на нефритовом полу, голый и начинает мерзнуть.

Руки его тотчас заблокировали от жадного взгляда самое дорогое, но стоять так было неудобно. К тому же начал чесаться нос. Вот так всегда, хочешь что-нибудь скрыть или тащишь чего-нибудь двумя руками – тут же начинает чесаться нос…

Прямо как у меня, когда я летел на драконе.

Евгений огляделся в поисках какой-нибудь защиты от беззастенчивых глаз, но ничего не нашел. Тогда он героически подскочил к кровати, брутально схватился за простыню и феерично дернул что есть силы. Надо ли говорить, что девушка успешно шлепнулась на пол, причем упала прямо на эрегированные соски.

Послышались стоны мучительной боли. Ещё бы, так лупануться на жесткий пол.

Евгению же было не до этого – он запахивался в шелковую простыню на манер древних патрициев. Ну, так себе тога получилась – шелковое полотно норовило развязаться и сползти с его невинного тела.

– Вельми нерозумний и дерзкий юноша! Предупреждать же треба! Ведь я чуть не згинула геройски! – простонала красотка, поднимаясь с пола. – Меня нельзя кидати на пол, коли соски стоят! Поломатися можуть!

Дергание дубовой двери не принесло Евгению никакого результата. Дверь не хотела выпускать юношу, а ко всем мольбам и просьбам оказалась глуха, как пень. Он пнул со злостью, ушиб ногу и отшатнулся назад.

Со стороны красотки послышался огорченный вскрик:

– Що ж ти робиш, грубий хлопец? Где же я такий теперь вкраду?

На лице (если ЭТО можно было назвать лицом) появилось страдание. Груди поникли и теперь бултыхались отмершими придатками, причем они съежились и стали меньше авокадо.