Джо Варвар и Чвокая Шмарь

– М-м-м, – причмокивал он, – а вот и еще один, – и резко наклонялся, чтобы сорвать очередной сочный росток и отправить его в рот. При этом он не обращал ни малейшего внимания на отчаянные крики «седоков». Каждый раз, как он наклонялся, Вероника, хлопая крыльями, взлетала в воздух, а Джо изо всех сил прижимал к себе Генри, чтобы тот не грохнулся на землю.

– До чего же я проголодался! – бормотал Норберт, брызгая слюной.

– Норберт, немедленно прекрати жрать траву! – резким тоном велел ему Рэндальф.

– Прости, господин мой, – чавкая, извинился Норберт, – но я, наверное, сто лет мармеладной травы не ел! Я уж и вкус ее забывать стал, а ведь я ее так люблю!

– Ну, по-моему, ты уже достаточно ею полакомился, – сказал Рэндальф. – Знаю я тебя! Вечно ты остановиться не в силах, особенно если любимое кушанье увидишь. Смотри в розового смердуна не превратись!

– Хорошо, я больше не буду, – пообещал Норберт.

– Прощаю. А теперь – вперед!

И они снова двинулись вперед. Округлые Людоедские Холмы стали видны теперь совершенно отчетливо.

– Людоеды должны быть уже где-то поблизости. Внимательнее смотрите вокруг: ищите овец, выжатых как лимон, – предупредил своих спутников Рэндальф.

Джо вытаращил глаза: «Интересно, что значит «овца, выжатая как лимон»?» – думал он и нечаянно произнес это вслух.

– Именно то самое и значит, – мрачно откликнулась Вероника.

– Хм? – Джо не знал, что ответить. – Видишь ли, я пока вообще ни одной овцы не видел, ни выжатой, ни обычной. По-моему, тут, кроме скал да камней, ничего и нет.

– А ты смотри внимательней, – повторил Рэндальф. – И ты, Вероника, не отвлекайся.

– Ну, если ты настаиваешь… – пожала плечами Вероника. – Хотя местность действительно ужасная: сушь, пыль… Настоящая пустыня! И какой псих захочет жить в таком месте?

– Вот я, например, как раз здесь и жил! – сказал Норберт с улыбкой.

– Да, Норберт, чем-то здесь, безусловно, пахнет! Особенно если ты готов камень считать подушкой, а яму в песке – постелью, – съехидничала Вероника.

– Постель в песчаной яме? – не понял Норберт. – Но это же настоящая роскошь! И мне, и всем моим двадцати братьям приходилось и на острых камнях спать.