ЗаБить. Часть вторая

Мы должны быть влюблены в человеческую душу, а не в её отражение. Работа не может пробуждать всего, что заложено в нас Богом.

– Это всё не моя тема, – он сощурил глаза, как делал всегда, когда скрывал сложные эмоции, но тут же вынул слегка небрежную улыбку.

– Странный у нас разговор с тобой получается, – столь же лёгкая ухмылка окрасила её лицо. – Как влюбленность, которая не подвластна человеческому разуму и возникает спонтанно, может быть твоей или не твоей темой? Мы же не говорим о спорте и о вещах, которые поддаются контролю.

– А я никогда не смогу полюбить, Алекса, – непоколебимо и достаточно жёстко отрезал он, чем на пару секунд заставил её замолчать.

– Сказал, как отрезал… – попыталась отшутиться Алекса, но ощутила, как от его взгляда её настигли мурашки. – Вы что, решили совершить постриг, отец Феликс?

– Я говорю вполне серьёзно, – его миндалевидные глаза сверкнули опасным предупреждением. – Для меня не существует понятия любви.

– То есть иметь случайных подружек на одну ночь – это лучше, чем одну на все случаи жизни?

Алексе всё же было непонятно, почему он до сих пор так и не отдал своё предпочтение хотя бы одной из проходящих через его постель девушек, и теперь ей было просто необходимо знать, что могло так укоренить в нём это мнение о женщинах.

– Я не могу иметь одну на все случаи жизни. Это ниже моего достоинства.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Это как долгосрочный съём, в котором я не хочу принимать участия, – всё больше его лицо искажала дурная улыбка.

 – Все женщины подлы и продажны. И я не испытываю к ним ничего, кроме того, что испытываю…

– И чем женщины заслужили столь обидный социальный статус и столь унизительные ярлыки? – не ожидая от этого человека столько хладнокровия, спросила раскрасневшаяся Алекса.

В определённых кругах и с определёнными людьми Феликс всегда держался на высоте, весьма легко выражая свою мужественность и галантность по отношению к тем, кто находился рядом, а также безоговорочную ответственность за то, как он будет выглядеть в глазах собственных и чужих.

Это просвечивалось сквозь его кожу. Приятные манеры, тактичность, не сходящая улыбка на выдающихся скулах и чары казахских и немецких кровей. И теперь такое откровение. Несмотря на то, каким истинным джентльменом он мог быть, он буквально презирал и ненавидел женщин. Поразительное притворство! Непревзойдённое лицемерие!

– И что плохого тебе сделали женщины? – не принимая такого обобщённого мнения, уязвленно спросила она.