Всадник. Легенда Сонной Лощины

Если это Всадник, что ж, это часть здешней жизни, не так ли? Риск, на который мы пошли, поселившись и пустив корни чуть ли не на самом краю света.

Мужчины невнятно забормотали, соглашаясь. В других местах, в других деревнях это, может, и показалось бы жестокосердным, но в Сонной Лощине самые странные вещи оборачивались иногда правдой, и они порой выпускали когти. Не то чтобы людей это не волновало; просто они приняли ужас, променяв на него необходимость гадать.

– С отцом мальчика будут проблемы, – задумчиво протянул Сэм Беккер, косвенно намекая на привычку Тийса ван дер Берга пить до беспамятства, просаживая все свое жалование и ничего не оставляя семье.

Надравшись, Тийс превращался в самого вспыльчивого человека в деревне, и, если в таверне не

находилось того, с кем можно было затеять драку, он отправлялся домой, чтобы затеять ее со своей женой – в той драке жена всегда проигрывала, будучи низкорослой и хрупкой, совершенно неспособной противостоять кулакам мужа.

Все женщины Сонной Лощины жалели супругу ван дер Берга, но никогда не осмеливались показать это ей.

Особы, более гордой, чем Алида ван ден Берг, в деревне просто не существовало. Катрина и прочие дамы частенько обсуждали, чем можно было бы помочь этой семье, но неизменно решали, что Алида ни в коем случае не примет их помощи.

После таких разговоров Катрина всегда ходила с грустными глазами, и мной овладевало непостижимое желание ее утешить – непостижимое потому, что во всем остальном мы с ней расходились.

– Однако семья имеет право оплакать и похоронить его, – продолжил Янссен.

Стоящие полукругом мужчины закивали – все, кроме Брома, который тер руками лицо, что означало: он раздражен, и раздражен вдвойне от невозможности это выказать.

Тут руки мои ослабли и начали скользить, но мне удалось восстановить равновесие, упершись коленями в сук. Меня беспокоило, что мужчины могли услышать мое оханье, но в этот момент Бром как раз расстегнул седельную сумку и достал одеяло, чтобы завернуть в него останки Кристоффеля.

На погибшем и сосредоточилось всеобщее внимание, так что на звук никто не оглянулся.

Бром опустился на колени рядом с Кристоффелем, осторожно перекатил тело на одеяло и подогнул края, так что трупа не стало видно. Все, что осталось от Кристоффеля – мальчишки, изводившего других детей, мальчишки столь бедного, что он не мог позволить себе нормальных башмаков, – это жалкий комок, завернутый в ткань.