Колода предзнаменования

За то, что запер своих потомков в городе, где люди умирали жуткой смертью, и доверил им положить этому конец. За то, что наделил Айзека силой, которая привела к урнам, аккуратно выставленным рядом с его пустой могилой.

Чувство вины обожгло ему горло и вызвало слезы в глазах, но Айзек заставил себя посмотреть на плиты по бокам от его. Калеба и Исайи. Это меньшее, что он мог сделать, учитывая, что два его старших брата погибли из-за него.

Скорбь по ним была жестоким, странным, двусторонним ножом, который заставал Айзека врасплох всякий раз, когда он думал, что начал исцеляться.

Боль ослабла лишь после того, как он перестал пытаться остановить поток своих страданий и смирился с мыслью, что его горе всегда будет, как открытая рана.

Внезапно сзади прозвучал голос и вскрыл ее заново.

– И вправду, гребаная семейка, – сказал Габриэль. – Черт, как же я ненавижу это место.

Айзек повернулся, подавляя устойчивую пульсацию паники в груди, и воззрился на своего единственного оставшегося брата. Четыре года назад, когда Габриэль покинул город, он возвышался над Айзеком, но время поровняло их в росте.

Хотя Айзек был долговязым, а Габриэль – широкоплечим и мускулистым. Из-под рукавов брата, заканчивавшихся на предплечьях, выглядывали татуировки, прикрывающие шрамы. Айзек изучил рисунок на одной руке: череп с кинжалом, вонзенным в глазницу.

Его собственный шрам – линия на шее – запульсировал под высоким воротником свитера. Сувенир на память с их прошлой встречи с Габриэлем.

– Ты сам захотел встретиться со мной здесь, – тихо сказал он, и слова отскочили от мраморных стен.

 – Необязательно делать это перед мертвыми.

– Ошибаешься, – спокойно возразил Габриэль. – Это семейное дело.

– Поэтому ты вернулся? – сердито спросил Айзек. – Чтобы отправить меня к ним?

Брат вздохнул.

– Я не собираюсь убивать тебя.

– Что-то мне с трудом в это верится.

Смотреть на Габриэля было все равно что заглянуть в портал в прошлое. Точно такое же ощущение охватило Айзека неделю назад, когда он встретил брата у развалин дома Салливанов.

Тогда Айзек не промолвил ни слова. Острый, настойчивый страх лишил его дара речи. Вместо этого он кинулся бежать, окружавший пейзаж сливался с воспоминанием, от которого он давно пытался избавиться, о его четырнадцатом дне рождения – ночи, когда семья отвела его в лес за домом и попыталась перерезать ему горло.

В тот день он тоже убежал в лес, оставляя позади себя багровый след в виде темных, неровных пятен на пожелтевшей траве.