Души. Сказ 2

В ту же секунду пришли звук битого стекла и визг прибирающейся в саду прислуги. – О, просто добавь в список, Хозяин Монастыря. Отметим моё непослушание!

Ян замолк и чертыхнулся. Искажённо глянул на распахнутое окно, а затем на меня.

– Ещё раз так сделаешь…

– Что? – в очередной раз перебила. – Накажешь? Думаешь, почувствую?

– Убирайся.

И я встала.

Кажется, щёки мои побагровели, но от чего больше…? Мужской бас повторил слова гонения:

– Убирайся, Луна!

– Жаль, что я не могу сделать так же.

Сказать тебе: «Уходи. Давай, Ян! Катись из моего сердца к чёрту».

Я ударила его в грудь и покинула стены кабинета.

Я взаправду была пьяна. Он тоже был пьян, но в этот раз не алкоголем.

Бурая пустыня окрашивается в ягодно-красные цвета, а сухие реки наполняются алыми водами. В воздух взмывает металлический запах. Голые поля усыпают засыпающие люди. Не люди – звери. Их покрывают рыжая пыль и наши взгляды.

– Госпожа, вам лучше не смотреть, – говорит девочка.

– Лучше? Лучше, чем что? – улыбаюсь я.

 – Думаю, Хозяин Монастыря не без причины избрал для меня этот путь, верно?

Он хотел, чтобы я видела мир в его действительных цветах: не в копоти отдалённого нефтяного городка, не в блеске величайшего блудливого дома, не в позолоте собственных грёз при взгляде на отдалённый Полис. А в его истинном цвете: оранжевом и красном.

Вскоре я вновь приползла к кабинетным дверям. Может, на следующий день, а, может, в тот же вечер; от переживаний счёт часов не заладился: в головах наших день и ночь перемешались, перемешались ссоры и примирения, перемешались проклятия и прощения.

Сколько-то дней мы крутились в неясной субстанции. Липко. Чахло.

Дверь была открыта (что удивительно), и я разглядела силуэт Ману. Голос мамочки причитал, что Хозяин наш – редкостная дрянь, копытное и рогатое, злобное и глупое существо. И Хозяин отвечал, чтобы женщина впредь выбирала слова. И она выбрала:

– Ну и дерьмо же ты, Ян!

– Ты от дерьма, помнится, родила, – кольнул он.

Женщина растерянно отвернулась. Лицо её исказилось в непонятной гримасе. Что это было? горечь потери или стрекочущее воспоминание? Ян прижигал бедром собственный стол: бросил взгляд на закупоренную бутыль, поднял её и поигрался, перекидывая в руках, после чего замахом разнёс о край столешницы и крикнул что-то на старом наречии. Брызги и осколки разметались по полу и облизали ноги.

– Ты скучаешь по нему? Хоть иногда.