Ведьмин дом

– Рири!

Поскольку Оли была самой плаксивой особой из всех жителей Великобритании, она, естественно рыдала и первой кинулась ко мне, но ее остановил доктор.

– Что за беспредел? Тут больница, а не паб! – у доктора Нэйта раздулись из без того широкие ноздри.

– Но… – начала Энн, – Мама Кэт сказала, что Кира очнулась. Мы подумали…

– Всем выйти из палаты, кроме четы Эллингтон. Простите, девушки, но сейчас не время для празднования, – доктор пригрозил моим подругам пальчиком, словно они нашкодившие малышки.

– Почему? С Рири что-то не так? – у Жужу вытянулось лицо, а папа подталкивал троих к выходу.

– Рири, – жалобно простонала Оли, но дверь захлопнулась у её носа.

– Тебе требуется отдых, Кира. Месяц в коме – это не шутки. Я вернусь, а пока побудь с родителями. Скоро придут медсестры и отвезут тебя на анализы. А пока отдыхай, – доктор Янг махнул мне и вышел в коридор, откуда доносились крики трех девушек.

– Мама, – позвала я, и приметила тень печали на её лице.

Тень, которая оставила глубокий шрам.

За толстым слоем тонального крема проглядывались синяки под глазами из-за бессонных ночей. Появились новые морщинки, что исполосовали уголки опустившихся губ. Некогда горящие, озорные, живые, синие, как глубина океана глаза, потускнели и собрали в себе мрак кошмаров наяву.

Мама похудела. Шифоновая сиреневая кофта, некогда облегающая пышную грудь и тонкую талию, висела на ней, как на вешалке. Несмотря на привычный гордый вид, мама поникла, как цветы, простоявшие в вазе без воды.

Не могу представить, что она пережила, пока я находилась в коме. Мне хорошо, я ничего не помнила, а она видела меня каждый день. Каждый божий день умывалась слезами и боялась, что я не очнусь. Месяц в коме – это много. Иногда люди не посыпались.

– Что моя девочка? – мама опустилась на кресло и тяжело вздохнула, вытирая очередную слезинку.

– Что со мной случилось? – я вдруг почувствовала, словно мне пять лет и прошу родителей объяснить непонятное слово.

– Кристофер, – мама указала отцу на стул. Она взяла его и меня за руки. – Давай ты, я не в состоянии, – она расплакалась, я погладила её ладонь.

– Пчёлка, я постарел лет на десять, – отец сжал переносицу.

Он не врал. Я помнила отца молодым мужчиной сорока четырёх лет. Вечно весёлый. Он обожал придумывать сомнительные анекдоты, которые смешили только его, но не окружающих.