Эрагон. Наследие

– Но раньше я почему-то ничего подобного не чувствовала…

Роран промолчал и допил пиво; ему хотелось оттянуть неизбежное объяснение, хотелось пощадить жену, не рассказывать ей о своих злоключениях в крепости, но было совершенно очевидно, что она не успокоится, пока не узнает правду. А попытки убедить ее, что все в порядке, лишь приведут к тому, что она станет воображать себе куда более страшные вещи, а не то, что было на самом деле. Да и бессмысленно скрывать что-либо от нее – все равно ведь подробности любого сражения вскоре становятся известны всему лагерю.

И Роран рассказал ей все. Правда, без особых подробностей и постаравшись описать обрушение стены, просто как некое незначительное препятствие, а не событие, чуть не закончившееся его смертью. И все же оказалось довольно сложно описывать это словами; Роран то и дело останавливался, сбивался, а когда наконец закончил, то еще долго молчал, взбудораженный воспоминаниями.

– По крайней мере, ты не ранен, – вздохнула Катрина.

Он поковырял трещинку на горлышке пивной кружки.

– Нет, не ранен.

Она вдруг перестала стирать и посмотрела на него в упор:

– Значит, ты раньше сталкивался с куда большей опасностью?

– Да… наверное.

И она мягко, точно ребенка, упрекнула его:

– Так что же ты теперь-то не договариваешь? Ты же знаешь: нет ничего настолько ужасного, о чем ты не мог бы рассказать мне.

Роран снова поковырял трещинку на горлышке кружки и так нажал ногтем, что расшатавшийся кусочек вылетел. Он несколько раз провел пальцем по острой зазубрине и признался:

– Знаешь, я думал, что мне конец, когда эта стена на нас рухнула.

– Любой на твоем месте так подумал бы.

– Да, но дело в том, что в тот момент я ничуть и не возражал умереть. – Он грустно посмотрел на нее. – Неужели ты не понимаешь? Я ведь сдался, Катрина! Когда я понял, что мне не спастись, я принял эту мысль, точно кроткий ягненок, которого ведут на заклание, и я… – Не в силах продолжать, он уронил кружку и закрыл руками лицо. В горле у него стоял тугой колючий ком, не давая нормально дышать.

А потом плеча его легко коснулись пальцы Катрины. – Я сдался, сдался! – в ярости прорычал он, полный отвращения к самому себе. – Я просто перестал бороться… Бороться за тебя… за нашего ребенка…

– Он умолк, словно захлебнувшись словами.

– Ш-ш-ш, тише, – прошептала она.

– Я никогда раньше не сдавался. Ни разу… Даже когда тебя похитили раззаки.

– Я знаю, что ты никогда не сдавался и не сдашься.