Эрагон. Возвращение

Бедняга Морн!

– Они хоть заплатили ему за это?

– Да ты что? Конечно нет!

Роран, не отрывая взгляда от деревни, задумчиво сказал:

– Знаешь, все-таки трудно поверить, что Империя послала в такую даль специальный отряд только для того, чтобы меня схватить. Что я им? Или, может, им кажется, что я что-то важное знаю?

Балдор тоже посмотрел в сторону деревни.

– Сегодня раззаки допрашивали Катрину. Кто-то им сказал, что у вас с ней любовь, и они, естественно, очень интересовались, не знает ли она, куда ты подевался.

Роран с тревогой уставился на Балдора:

– Они с ней ничего не сделали? Не напугали?

– Ну, чтобы ее напугать, этих двоих маловато будет, – заверил его Балдор. И прибавил осторожно: – Может, тебе стоит подумать над тем, не сдаться ли им?

– Да я скорее повешусь и их с собой прихвачу! – От возмущения Роран вскочил и снова забегал по тропинке. – И как только у тебя язык повернулся такое сказать! Ты ведь знаешь, какой муке они моего отца подвергли!

Балдор остановил его, схватив за руку и сказал:

– Ну, а если эти солдаты так никуда и не уйдут? Ты что, век тут будешь прятаться? Они ведь скоро догадаются, что мы им солгали и на самом деле ты где-то скрываешься.

Роран вырвал руку, резко повернулся, но потом, словно передумав, вдруг сел на землю. «А ведь если я не объявлюсь, – думал он, – раззаки обвинят первого попавшегося. А что, если попробовать увести их от Карвахолла?» Роран, правда, не считал себя достаточно умелым следопытом и не настолько хорошо знал эти леса, чтобы запросто уйти от трех десятков солдат.

Он посмотрел на Балдора.

– Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь пострадал, но все-таки пока подожду. Если же раззаки станут проявлять нетерпение и начнут кому-то угрожать, тогда… Ну, тогда я придумаю что-нибудь еще.

– Да куда ни кинь, все плохо складывается, – сокрушенно покачал головой Балдор.

– Ничего, я сдаваться не намерен!

Балдор вскоре ушел, и Роран остался наедине со своими мыслями, продолжая топтать все ту же тропу, словно втаптывая в нее тревогу и горестные мысли. Когда спустились холодные сырые сумерки, он снял башмаки – опасаясь, как бы совсем не развалились, – и продолжал ходить по тропе босиком.