Ревущая Тьма

Мое колено дрогнуло. Ноги заболели. Я сжал кулаки, пока руки не онемели так же, как ноги. Не дождавшись ответа, гомункул ухмыльнулся, и лицо Гхена расплылось, снова превращаясь в бледную, как сьельсин или сама смерть, физиономию Крашеного.

– Так я и думал, – заключил он.

– Что это за имя такое «Крашеный»? – резко спросил я, желая сбить с чудовища спесь.

Существо громко зашипело, показав множество зубов.

– Это не имя, человечек, – заявил гомункул, приглаживая алую гриву.

– Тогда что ты такое?

– Го-мун-кул, – по слогам произнесло существо.

 – Как и ты.

Я с трудом сдержал улыбку:

– Между нами нет ничего общего.

– Неужели?

Темнота его глаз рассеялась, проявились белки, из глубин всплыла радужка. Теперь это были мои глаза.

– Скажи мне, человечек, а ты-то из какой пробирки выполз? – Голос гомункула почти идеально пародировал мой собственный, включая нобильский акцент – так разговаривают злодеи во множестве эвдорских опер – и все мои презрительные нотки.

У нас не было ничего общего.

Все мои генетические изменения регламентировались Капеллой и законами Империи. Мои гены ставили меня выше обычных людей, но ничто во мне не было заимствовано у других биологических видов. Я не был частично деревом, как Айлекс, или чем-то искусственным вроде моего собеседника. Я не умел менять лицо или дышать под водой, как ундины Маре Этернус. После рождения мне также ничего не вживляли. Некоторые гомункулы не обладали даже собственной волей, рождались с поврежденным разумом и выводились исключительно для службы хозяевам. Я не знал, кто и зачем создал Крашеного, но они точно не собирались сделать его похожим на человека. Вот в чем было наше главное различие. Магусы, конструировавшие мой эмбрион, хотели создать совершенного человека.

Крашеный же был насмешкой над человеком. Чудовищем.

Я дожидался, пока его лицо вновь изменится, но гомункул не спешил, глядя на меня моими же глазами.

– Ты с Воргоссоса. – Не знаю, как я догадался, но сразу понял, что прав.

Существо моргнуло, насторожилось, открыло глаза – те снова стали черными. Опять моргнуло. Лиловые. Еще раз. Черные.

Я выровнялся, почувствовал, как колено непроизвольно дернулось, и произнес:

– Нет… ты оттуда сбежал.

Гомункул промолчал; слышно было лишь стук трамвая. За оконными занавесками мелькал свет.

– Ни черта ты не знаешь.

– Это правда, – согласился я, шевеля пальцами ног в сапогах. – Но ты бы так не ответил, не попади я в точку.