Я вам не ведьма!

– Я только хотела… Я хотела… я люблю его, папенька!

– Еленька, пожалуйста, не плачь… – мягко сказал папенька. – Только не плачь. Кто такой этот нэй Элий? Есть ли у него связи? Кто его родители? В каком училище он учится?

Я не могла ничего ответить. То есть, конечно, могла. Я знала, что отец нэя Элия – скромный ремесленник, что связей у него нет, что его учебное заведение принимает именно таких юношей – не слишком богатых и родовитых, зато преисполненных рвения и готовности всеми силами служить отечеству там, куда их после училища пошлют.

Но это были не те ответы, которые папенька был бы готов принять.

Я знала этот серьезный взгляд. Папенька подсчитывал прибыли и убытки.

За массивным столом красного дерева сидел смешной кудрявый толстячок, его ноги даже не доставали до пола. Внешность обманчива: никто не воспринимал папеньку всерьез, пока не начинал вести с ним дела. У папеньки хватка, как у бульдога-чемпиона.

Однако я не рассчитывала, что папенька начнет рассматривать Элия как сделку.

Я думала… Я надеялась…

– Он любит меня, папенька! – предприняла я отчаянную попытку воззвать к его чувствам, пока счеты в папенькиной голове не сгубили все дело. – А я люблю его.

– Это вам не игрушки, Елания! – отрезала тетенька. – Это ваша жизнь. Ваш Элий – всего лишь паразит, присосавшийся к богатой невесте; ваша любовь – всего лишь девичья влюбленность в смазливую мордашку. Я не спорю: возможно, он популярен на балах и красиво размахивает мечом. Однако хороший танцор – не значит хороший муж.

Поддержи же меня, Аферий!

– Аката права. Если у него нет будущего, то нет и права рассчитывать на твою руку.

– Папенька, но я…

– Кажется, моя дорогая племянница хочет сказать, что эти стены ее душат, – перебила тетенька. – Обычные слова в ее возрасте. Так я говорила своей матери, а моя мать говорила своей. Аферий, ты помнишь наш разговор две недели назад? Я получила на письмо положительный ответ.

Какое письмо? Какой разговор?

Почему они обсуждают это так, как будто меня тут нет? Почему папенька не встал на мою сторону? Он же всегда, всегда, всегда был на моей стороне! Он всегда защищал меня от тетеньки! Он не позволял мне плакать!

У меня задрожали коленки.

Я присела на софу: как много часов я просидела на этой софе с вышиванием! Скрипело перо, шуршала бумага, и не было звуков прекраснее.

Теперь я выросла, и шелест бумаги, которую тетенька вытащила из-за корсажа и отдала папеньке, пугает меня, а не успокаивает.