Брилонская вишня

Как они… Руссишес швайн! А, кстати, Толика… знаешь Толика?

Нет, я не знаю Толика. Я не знаю даже, как зовут моего собеседника.

– Нет.

– Ну жирный такой! Ай… Ему влетело, в общем. Он одного немца фашистом назвал.

– И чего? Они же и есть…

– И все так думали! Оказывается, неправильно. Они нацисты! Но и такое при них тоже не говори. Влепят палкой по заднице. Меня Максим зовут, кстати.

Я отмахиваюсь.

Знакомиться мне сейчас хочется меньше всего. Знакомиться в такой обстановке – тем более.

– А чего ты смелостью сверкал? – усмехаюсь я, упираясь подбородком в колени.

 – Там, на площади?

– Жрать хотел. Соображал плохо.

– Тебя выпороть могут.

– Зато не убьют. Хотели бы убить – сразу бы сделали это, но не тянули б точно. И этот Варнар…

– Вернер.

– Без разницы. Только визжать и умеет, как баба. Готов спорить, он специально так делает, чтобы страху нагнать. А сам наверняка и крючка ни разу не спускал.

– Посмотрим.

– Правда, второй мне больше понравился. Ну, тот, которого я за руку цепанул.

Он хоть не визжит… а ему толку визжать вообще? Он дел своим солдатам надает и свалит. Ему чего? Он только наблюдает и командует: того-то прибей, того-то побей, а у самого ручки чистенькие… На председателя колхоза нашего похож чем-то. Я там недавно работаю, а уже эту морду наизусть знаю.

– Тебе сколько лет? Выглядишь молодо.

– Да двадцать три уже. С армии только воротился – и в колхоз, а оттуда на войну, черти, забрали… Поймали возле Пскова, в плен взяли и сюда отвезли.

У нас задание было. Эх, провалили миссию, подвели старшину…

Я молчу.

Оглядываю наконец сарай свежим, не мутным от желания заснуть глазом. А ведь всех мужчин, которые здесь, с фронта наверняка привезли. Вон, почти все в форме, надо же!

Хочу еще Максиму что-то сказать. Но замок щелкает, двери открываются, и мужчина в немецкой форме на ломаном русском приказывает:

– Еще пяйт человек за мной! Снимайт свой одежда и бросайт на земля. Идти и не разговаривайт!

Я вскакиваю с места и только собираюсь идти к нему, как место в ряду занимает волосатый обрюзгший мужчина лет семидесяти.

Охаю и закрываю глаза. Падаю на землю. Сжимаю зубы и расчесываю руки. Размазываю кровь по рукам, смешиваю ее с грязью и рвано вздыхаю. Живот сжимается от голода, и я упираюсь лбом в колени.

Наверное, о стеснении, о желании сохранить честь и прочих совершенно неважных вещах мне стоит думать в последнюю очередь. Наверное, это не то время.