Брилонская вишня

Как же, попробуй с ним в одной избе поживи и не растолстей! Папка даже смеется:

– Да хоть сколько на тебе жира будет, ты ж его волосами прикрой – и никто не заметит.

Это он так над моей шевелюрой похихикивает. Она действительно густая, такая густая, что ленты на косе рвутся, даже в кулак не соберешь. На покос поедем, уляжемся с браткой в копну, так в сене моих волос и не видно – того же цвета. А как встану, как заискрятся они на солнце, так другие и щурятся – глазам больно.

И на деревне у меня, как поговаривают, самые густые волосы.

Вот только почему-то как детство вспоминаю: вечно одна, везде одна, только Машу около себя помню. Может, завидовали. А, может, из-за зубов. В школе меня все крольчихой дразнили из-за большой щербинки. Сейчас-то она, правда, поменьше, а раньше вообще боялась лишний раз рот открыть. Так и провела все детство с семьей.

Вот и сейчас уселись в круг. Мы с папкой на кровати, мамка на табурете, а Никита с браткой прямо на паласе. Драников наелись, в карты играем. Мамка до карт большая охотница, ее хлебом не корми, дай только тузов с королями.

А как проиграет – обижается. Папка все смеется:

– Ну чего ты психуешь? Чего психуешь, Ниля? Не корову же проиграла! А пусть даже и корову, все равно в один дом.

Баба все с печки на нас смотрит да рассуждает, кто по-честному играет, а кто мухлюет. Только заприметит мухлевщика, так и вопит сразу:

– Как не стыдно! Сейчас як визму кочерыжку, да як вдарю вдоль хребта!

Кочергу она взять никак не может – больная шибко, с печи почти не слезает, а уж гоняться за нами и подавно не сумеет.

Поэтому мы ее совсем не боимся. Что там, пусть ворчит на печке себе под нос сколько угодно.

Вот ночь кромешная уже за окном. Мамка с папкой все играют, а нас спать гонят. И иду я, на свой сундук взбираюсь, подушку взбиваю и укладываюсь. Баба рядом на печке храпит. Я раньше все под ее храп уснуть не могла, а сейчас как под колыбельную… Свет еще сквозь занавески из папки с мамкой комнаты просачивается, керосинка тускло сияет.

Чуть ли не до рассвета играют. Шепотом смеются, мамка все обижается, все ворчит…

В тот день я встаю рано.

Братка в комнату заглядывает и дергает меня за сорочку.

Я едва ли не сваливаюсь с сундука, на ходу протирая глаза и сонно разглядывая комнату.

– Чего, очумел?! – кричу. – Куда так рано, лето на дворе!

А он хитро улыбается, подмигивает и говорит:

– Вставай, к тебе этот… друг твой пришел.

А я еще не могу понять, что к чему.