Сторож брату своему

А потом будут повторять на каждой попойке: «Эти бейты я написал в знаменательную ночь, когда эмир верующих опустил меч возмездия на шеи нечестивых, забывших заповеди! Вот что я произнес над головами двух красавиц!» А я? Я же все понимаю!

– А я вот послушаю, – лениво заваливаясь на бок, протянул кот. – У меня дядя на Мухсине живет – знаменитый поэт, между прочим! Послушаю – да и пошлю ему последние стихи Абу Нуваса…

Сумеречники переглянулись, пожали плечами и посмотрели в сад.

Абу Нувас как раз заканчивал читать бейты, показывая на поднос с золотящимися в свете ламп, посверкивающими украшениями головами.

* * *

Баб-аз-Захаб, павильон Совершенство Хайзуран,

два дня спустя

Тягучие сумерки осеннего рассвета холодили подошвы ног сквозь тонкие чулки и туфли, забирались в ворот кафтана, оседали ледяным паром на бородке. Мухаммад аль-Амин проклинал своего благочестивого деда, оставившего в назидание потомкам труд об обязанностях халифа.

«Наставление сыну» его заставили заучить наизусть еще в детстве: «эмир верующих встает до рассвета, принимает теплую ванну и приступает к утренней молитве; затем, не теряя времени, он идет к советникам и занимается делами и, лишь рассмотрев все ходатайства и бумаги, садится завтракать…»

«Чтоб вам всем треснуть» – раскачивалась в гудящей больной голове мстительная мысль.

Предыдущей ночью они с Кавсаром и Али ибн Исой сорвали флажок в лавке старого Цимыня у ворот Шаркии – и арбузного вина оказалось слишком много даже для дюжины – или скольких они там угощали – собутыльников. Бродяги размахивали шляпами из пальмовых листьев, прославляя щедрость эмира верующих, размалеванные певички – в этом квартале девка прилагалась к бутыли за дирхем – хихикали и лезли ладонями под набедренные повязки. А Кавсар – о, изменник! ты еще поплатишься! – сосался с какой-то шлюшкой, видно думая, что он, Мухаммад, настолько пьян, что ничего уже не видит.

С горя он выпил еще одну меру вина и впрямь перестал что-либо видеть. Заснул аль-Амин ближе к полудню, проснулся ближе к середине ночи. Похмелье колотило в затылок, как медник в котел, во рту стоял омерзительный привкус рвоты, который не могли смыть ни вода, ни лимонный шербет.