Послезавтра летом

Звезда все ж таки! Вот бы приехала, – мечтательно протянул Тазов.

– Ну, тогда без меня. Не охота старое ворошить, да и Машеньку жалко: Наталья точно набросится, – Коля внезапно разозлился. – Не пойду. Вареньице кушай.

– Ты, Коля, не друг, а портянка. Бог с ней, с Петровой. Не ездила сто лет – и не надо. Чё сразу не пойду-то? – Тазов хватанул большой глоток и задержал дыхание, – чё кипяток-то какой!?

– Сам хотел греться.

– Коль, ну ты подумай, ну как я без тебя? Народ спрашивать начнёт: где Коленька? Как он жив-здоров? Мне про гробы что ль твои рассказывать?

– Про себя рассказывай, – Лаврентьев наблюдал, как густое варенье растворяется в жидком чае.

– Не легче. Гордится вообще нечем: безработный-профессионал. Да еще чморить начнут: расписывать, как я в том году голый в тазике по лестнице спускался: «Тазик в тазике». С тобой никто не вякнет, постесняются. Пошли, а? Для меня вечер встречи – свет в окне, отдушина в жизни моей бесприютной, – распалялся Серёга, – я что, часто о чем-то прошу, Коля?

– А сидр из церковных яблочек?

– Так-то – дегустация! Если я его не попробую – кто качество продукта оценит? Ты ж не притрагиваешься! – Тазов с досадой ткнул ложкой в миску с вареньем, – тоже из церковных?

– Из них, из них, родимых, кушай, не стесняйся.

Тазов вскочил с табуретки, едва не опрокинув кружку:

– Да иди ты, Коля, со своими гробами! – он демонстративно шагнул в сторону входной двери и вдруг замер, прищурившись – вот не хотел тебе говорить, а скажу! Скажу, раз ты такой друг! Я тебя тогда, в школе, на собственном горбу тащил, не задумывался, что сам чуть тёплый.

Ты, Коленька, может и жив остался только благодаря тому, что у тебя такой верный друг был. Герой. А ты… – Сергей дёрнул молнию куртки, скривившись, миновал разноцветье мастерской и затопал по аллее из крестов. – Кроме сидра ничего и не просил у тебя!

Коля медленно поднялся из-за стола:

– Разве не Олежа Мизгирёв тащил? – он догнал Серёгу почти на выходе, – говорили, что Олежа.

Мужчины стояли друг напротив друга в потёмках коридора. Арктические Колины глаза заблестели. Тазов радовался сумеркам, можно было не прятать бегающий от случайно шлепнутого вранья взгляд. Он поспешно открыл дверь и спрыгнул с крыльца. Дверь захлопнулась. Потревоженные кресты с грохотом завалили выход.

Коля вернулся на кухню и перевернул телефон. На мерцающем экране светилось сообщение: «Абонент «Машенька. Моя» звонил 6 раз». Коля нажал на кнопку вызова.