Глубокий поиск. Книга 2. Черные крылья

У него были тёмная, почти коричневая кожа, прорезанная глубокими морщинами, добавлявшими его облику суровости, и необычайно ясные карие глаза.

Так и не заговорив со мной, он дал знак следовать за ним. Может, он не понял моего проводника и посчитал, что я ни слова не понимаю по-тибетски. А может, в этой обители так принято – чтобы незнакомый гость молчаливо входил в мир монастыря. Я была проинструктирована, что в таких местах следует вести себя послушно и не проявлять никакой лишней инициативы. Так ты окажешь уважение хозяевам.

Я засеменила вслед за монахом. Состояние между тем внезапно переменилось: мне стало спокойно и тепло. Доброжелательный старик будто взял меня под свою опеку, сдобренную ровным душевным теплом.

До конца дня пожилой монах водил меня за собой в полном молчании. В огромной пустой трапезной меня накормили. Правильно есть я умела, к еде давно привыкла, очень полюбила жирный чай с молоком и солью.

Мои тощие косички, с таким трудом отпущенные, были решительно отрезаны.

Полбеды! Этим монах-цирюльник не ограничился, и я была наголо обрита. Холодно, неуютно, но как проведёшь ладонью по голове – даже забавно.

Монастырь населяли одни мужчины, женского помещения – хотя бы для паломниц – тут не было. Тем не менее меня не выселили за ворота, а разместили в одной из многочисленных проходных комнат жилого корпуса. Небольшая, холодная комнатёнка с высоко расположенным окном и одеялами, постеленными прямо на пол. В ней иной раз укладывались спать до пяти монахов, иной раз – только я.

А одна из дверей вела из этой комнатки в отдельное помещение, где проживал мой новый опекун.

Я совсем не долго побыла в одиночестве – полежала на одеяле, прислушиваясь к ощущениям, – пока «мой» монах был у себя. Вскоре зазвучал не то колокол, не то гонг, и монах повёл меня на общую молитву. В огромном помещении собралось человек до двухсот. Понятное дело, я не знала ни одного гимна, но сидеть молча опекун не разрешил: сделал какой-то простой жест, из которого сразу стало понятно, что надо петь вместе со всеми – хотя бы лишь голосом, без слов.

Так я и сделала.

Потом мне пришла в голову одна забавная затея. Я вспомнила песенку на немецком, которую разучивала с Антоном Карловичем, и принялась пропевать её слова, кое-как укладывая их на сложный ритм молитвы. Если мой монах хоть немного знаком с немецким языком, то у него будет шанс заметить, что я хулиганю именно на этом языке.