Рецепт Мастера. Спасти Императора! Книга 1

А молчать Варе было о чем…

Девица вздохнула.

Союзница скважина показала: настроение у Екатерины Михайловны нонче умиротворенно-мурчащее и даже ленивое – такое случалось с хозяйкой нечасто. Облаченная в нежный уютный капот, попивая утренний кофей, хозяйка с удовольствием просматривала деловые бумаги.

Но об этом молчок!

Нельзя говорить, что госпожа занимается делами сама. Нельзя говорить, что каким-то непонятным чутьем она точно угадывает, во что именно нужно вкладывать деньги. Пусть люди думают, что все огромадное состояние Катерины Михайловны состряпал ее ловкий управляющий – Дмитрий Григорьевич.

Но боже упаси, обмолвиться об этом кому-то!

Никто, кроме Вари, не знал, что у слывшей неприступной хозяйки есть тайный полюбовник-еврей, квартирующий в ее собственном доме на третьем этаже, и хозяйка любит его до самозабвения. Никто, кроме Вари, не знал, что слывшая богомольной хозяйка никогда – никогда! – не молится (и все же зачем-то постоянно ездит по монастырям и церквям).

Но только сегодня Варя узнала нечто, о чем не подозревала даже она.

Горничная осторожно постучала.

– Да!

Варенька перешагнула порог. Ее руки нервно оправили кружевной фартук, щеки горели, как перед свиданием, а глаза были такими восторженно-круглыми, точно она только что влюбилась, причем безумно.

– Екатерина Михайловна, к вам… Изида Киевская! – выговорила она, и стоило ей добрести до знаменитой на всю державу фамилии – ее голос стал шепелявым, а глаза округлились от невозможного восторга, как два шара на рождественской елке. – Они говорят, что вы с ними давние друзья и что это вопрос жизни и смерти. Я говорила им, что вы до девяти никого… Но они сказали, что это вопрос вашей с ними жизни и смерти. Вот я и насмелилась.

– Даша? С чего б это вдруг? – буркнула Екатерина Михайловна непонятное о какой-то Даше.

– Изида Киевская. Известная поэтесса! – осмелилась объяснить Варя.

Она натужилась, желая добавить, что минуту тому Изида не вошла – ворвалась в их дом в своих знаменитых ярко-красных шальварах и сбитой набок маленькой шляпке, из-под которой выглядывал небрежно собранный пучок белых волос. К груди поэтесса прижимала газету, а во всем ее облике чудилось нечто надрывно-взъерошенное.