Ее Вечное Синее Небо

Очень уж эти слова не вязались с той радужной перспективой – коленопреклоненным возлюбленным, делающим ей предложение руки и сердца, – которую нарисовала в своем воображении Сабина. Что-то здесь было не так, пазл не складывался. Но зачем тогда эта затея с вертолетом? И о чем он хотел с ней поговорить? Арман был в своем амплуа – загадывал ей загадку с кучей неизвестных, а она тщетно билась над решением. Неужели она все-таки заблуждалась по поводу его намерений, а у него ничего подобного и в мыслях не было? Она уже готова была приуныть, но потом, рассудив, что развязка, какая бы она ни была, уже близка и тревожиться раньше времени просто глупо, постаралась отвлечься, вновь углубившись в созерцание восхитительной панорамы, которая разворачивалась перед ними за стеклом иллюминатора.

Пилот направлял машину на северо-восток, а пассажиры, погруженные каждый в свои мысли, молча взирали на красоту казахской степи, сменившей оставшиеся позади горы.

Этот край, издревле воспеваемый в народных эпосах, сказаниях и легендах, носил гордое имя Великая степь, и величие ее трудно было оспорить, как трудно спорить с бесконечностью неба или безбрежностью океана.

Это был особый, неповторимый мир – мир беспредельных просторов и необозримых широт, мир необъятного, распахнутого всем ветрам пространства, над которым не властно время. Люди по-разному воспринимают степь: для кого-то она унылый пейзаж, для кого-то – синоним абсолютной свободы. Для тех же, в чьих жилах течет кровь канувших в небытие номадов, она была и будет священной территорией, которая навеки связывает их с далекими предками, тысячелетиями кочевавшими по этой земле.

Сабина любила ускользающие за горизонт степные дали, где слепит глаза палящее солнце и кружит голову глубина небесного свода, а в песне ветра слышатся звуки старого кобыза[27 - Кобыз – казахский национальный двухструнный музыкальный инструмент.]. Степь напоминала ей о детстве – о скромном домике в ауле под Алма-Атой, где жила ее прабабушка и где она часто проводила лето.

Аул, спрятанный за невысокими предгорьями, находился в долине, за которой начиналась настоящая казахская степь. До сих пор запах полыни и пряди взлохмаченного суховеем ковыля каждый раз возвращали Сабину туда, в счастливую пору простых радостей и невинных желаний.

Сейчас по-весеннему яркая, словно раскрашенная пестрыми мазками степная ширь расстилалась насколько хватало глаз, до самого горизонта.