Ода на смерть оборотня

– Не из пугливых, – подражаю дядькиному басу.

– И оборотней не боишься? – В глазах жёлтые блики так и скачут.

– Да у меня друг в оборотнях значится!

– Да ну? – приветливо щурясь, улыбнулся.

– Думал, дядя, мы за вшами с топором гоняемся?

Тут и полились слова. Так складно не складывал даже байки у ночного костра.

Выложил незнакомцу всё: о Лучезаре, о любви его гибельной, как тяжёлые брёвна горелой избы обрушились могилой. Мы, конечно, сотворили Ладе-Матери поминальную молитву, и кровь пустили жертвенному козлёнку, как полагается.

Но опосля тело-то пропало, а обломки бревен изнутри выворочены.

Дядя только плечами пожал, мол, ври, да не завирайся. Эх, дядя, я ж тебе ещё не всё рассказал, держи челюсть крепче.

Поведал, как на зимней охоте заплутал в злую бурю. А тут стая волков. Вожак с глазами, что плошки. Обступили, куда не взгляни – светятся сквозь белый морок волчьи огни.

– Уж с душой распрощался, думал в Навь дорога. Поднимаю голову для молитвы, глаза снежные прочистил, вижу: бурая тень.

Сама с медведя, а лапы длинные, что жерди. Показалось? Ан, нет. Волки врассыпную, будто не было. Вот попал, думаю, Лада-Матушка-заступница, из огня да в полынью. Волкам не достался, вурдалак порвёт.

А зверь и не скалится вовсе, а тонко скулит, вроде как за собой зовёт.

Эх, думаю, где наша не пропадала! Из сугроба вылез и побрёл за зверем потихоньку. Он близко не подходит, да и далеко не убегает. Отбегает на полверсты, темнеет бурым пятном в снеговом буране, ждёт.

Ползу следом по сугробам. Так и выбрался к Дальнему лесу. Дальше уж я сам. Места знакомые.

Наши всякое говорят, но я смекнул: Лучезар заделался оборотнем. Он стаю волков прогнал и меня из снеговой могилы вывел.

– Да то Лучезар ли был?

Отвечаю солидно, честь по чести:

– Сам смекай, дядя: теперь в силках завсегда то заяц, то птица. Добыча нетронутая, а вокруг следы вроде волчьих, но шире. Когтищи – во! Передняя лапа, слышь, дядя, ущербная. Кривая на два когтя.

Лучезар-то – калека, сильно припадал на ногу после Ночи Варяг.

Дядя разморился на весеннем солнышке, глаза прищурил, неторопливо чистит ногти заячьим когтём. Тут как взглянет, будто в нутро залез, заставил поёжиться. В медовых глазах увязнуть можно, вместе с лаптями. Спрашивает:

– Сколь велики следы?

Складываю вместе два кулака, подумал, развожу руки шире:

– И шерсть…

– Что за шерсть?

Ага, дядя, вот и самое интересное.