Книга странствий

Ох, как тяжело! Овец пасу, а когда сам мясо ел, и не вспомню.

Тут Жак запустил всю пятерню в спутанные волосы на затылке, прижмурил глаза и мечтательно произнес:

– Монах сказал: «Иерусалим – это пуп земли, второй рай. Земля там течет молоком и медом». Значит, вернулся я в тот день домой да и продал свою хижину. Взял эти гроши, посадил Клодин на телегу и поехал. Едем мы, едем, а все нет Иерусалима. Не знаешь, далеко ли еще?

– Далеко, – коротко ответил Андрэ.

Жак открыл рот, чтобы еще что-то спросить, но его бесцеремонно перебил Эрмон.

– А чем ты собираешься сражаться с неверными? – презрительно спросил он. – Или ты думаешь, сарацины[25 - Сарацины – этим именем во времена крестовых походов европейские авторы называли мусульман.] сами все отдадут, как только увидят твоего одра[26 - Одр – старая, изнуренная рабочая лошадь.] и твою заросшую рожу?

– Ну нет, оружие-то я приготовил, – важно сказал Жак. Он встал, подошел к телеге, поворошил сено и достал из-под сена мешок. Развязав веревку, Жак вынул из мешка наточенный топор.

Андрэ задумчиво разглядывал «оружие». Сам он был вооружен самодельным луком и крепкой палкой. И хотя владел он этим оружием простолюдинов превосходно, отсутствие настоящего оружия его очень беспокоило.

После скудной похлебки, которую Клодин состряпала из горсти зерна и каких-то кореньев, найденных ею в поле, Эрмон направился за холм. Обычно для своих естественных надобностей он, не особенно церемонясь, далеко не отходил. Но сегодня возле костра сидела Клодин, сверкая искорками смешливых глаз, и Эрмон решил уйти подальше.

Как назло, местность вокруг была равнинной, кусты, встречавшиеся на пути, – низкими, и Эрмон шел все дальше и дальше, туда, где впереди возвышался холм.

Апрель был в разгаре. Земля жадно впитывала горячие лучи полуденного солнца. Полевые жаворонки в ожидании прилета самочек непрерывно и трогательно распевали свои песни, паря так высоко, что, казалось, дивные звуки просто льются с голубого неба.

После обильных дождей между кустарниками и высокой травой сохранялись большие лужи и даже озерца воды, которые Эрмону приходилось обходить, увязая в грязи. Он отошел уже на значительное расстояние от дороги, но, поворачиваясь, все видел сидящих у костра. Наконец, обойдя большой холм, наверное, единственный в этой плоской местности, он получил возможность уединиться.

Неожиданно чуть поодаль Эрмон увидел картину, наполнившую его сердце удовольствием.