Сказание о распрях 2

Его белоснежные зубы, его улыбка как-то подбадривали Бренна, а его кожа, цвета угля, совсем Бренна не отпугивала. Субантроп не знал своего собственного имени, и Бренн про себя окрестил его Бегунок. И Бегунок этот был отменным болтуном – да таким, что рот у него не закрывался даже во сне! Днями, ночами он рассказывал про свою родину, про их традиции и обычаи, про шаманов и про то, что шаманы их могут впадать в пограничное состояние и не брезгуют человечиной.

Вторым для Бренна другом стал малец из племени скуловидов, которого Бренн прозвал Швырок-Кувырок, потому что тот клал всех на лопатки шутя – разве что кроме самого Бренна, который то выигрывал у степчанина, побеждая, то присуждали им ничью.

Третьим другом был пухляк из племени щелеглазок – весьма вдумчив, оказался он. На досуге познакомил он Бренна с шахматами, шашками и нардами, а также научил готовить пищу самому. Так его и прозвали – Несисяй, так как всё время пухляк был или занят своими думами, медитируя («не сейчас»), либо отпаивал всех ароматным напитком («неси чай»).

Четвёртым, как это ни странно, был урождённый этих мест – хемантроп по прозвищу Песочник. Этот амулетинец грезил о коврах, о своём собственном торговом караване, состоящем из множества верблюдов, и о многом другом.

Пятым, и последним другом для Бренна являлся представитель племени красномазых, который твердил одно и то же, а именно: вначале были драконы, и однажды драконы вернутся.

Все расценивали это как некую внутреннюю философию иностранца, и не возражали. Но истории про драконов от него просили все.

Подошёл день, подошёл час: вот, скоро Бренну четырнадцать. И уже выбран удобный момент, дабы сбежать, ибо видел он, в каких условиях трудятся настоящие рабы. И поспешил сообщить он обо всём друзьям. Но уж настолько он им доверял, в душе одиночества боясь, что за восемь лет пребывания в городище Хэджидж (в который его продали с торгов в Истязакии), не разглядел он гнили.

И вот: донёс на него тот, кому всецело доверял, и заточён в зиндан. И побивали, и секли, и морили голодом норда-наглеца. При этом надобно заметить, к нему применяли исключительно физическое воздействие: никаких словесных оплеух, никаких нападок. Молча замуровали, молча еду подавали. А Бренн проклинал себя за доверчивость, и страсть как переживал за сестру, которую именовал не иначе, как Васильком.