Война

Конечно, я здесь всего сутки, так что, возможно, нужно просто набраться терпения. Но до сих пор я не слышала ни призывов к молитвам, ни публичных проповедей. Ничего, что помогло бы узнать, в какого бога верят эти люди. Единственные признаки религиозной жизни, которые я заметила, – это символы веры, которые люди носят на себе. И все. В остальном Бога здесь словно не существует. Весьма иронично.

Я возвращаюсь в палатку. Ко мне никто не приходит, не назначает заданий, и на улицу я выхожу только за едой или по зову природы.

Наконец, громоподобный стук копыт заставляет меня вылезти из моего убежища. Солнце катится за горизонт, дневной жар постепенно уходит. Из соседних палаток тоже выглядывают женщины, смотрят в ту сторону, откуда доносится шум.

– Они идут, – слышу я шепот.

Большинство жителей лагеря устремляются к центральной поляне. Любопытство влечет меня следом за ними. Я едва успеваю добраться туда, когда по лагерю проносится дюжина всадников, вздымая клубы пыли, топча кусты.

Возглавляет процессию Война. И он, и его воины с головы до ног покрыты кровью. Вернулись из очередного набега…

До сих пор я даже не задумывалась, что здесь еще есть, кого убивать. Армия Войны вчера неплохо «потрудилась». Но Иерусалим – большой город, и рядом с ним немало поселений. Пожалуй, даже жуткой армии Войны нужно больше одного дня, чтобы стереть их с лица земли.

Вновь звучат барабаны, от этого звука кровь стынет в жилах. Война врывается на поляну, люди разбегаются в стороны.

Я сглатываю, увидев его кроваво-алого коня, который даже не замедляет шага, когда Всадник спрыгивает на землю. Следом на поляну галопом влетают сопровождающие Всадника воины с красными лентами на плечах.

– Кто это? – спрашиваю женщину рядом.

– Всадники Фобоса, – отвечает она, повернувшись ко мне. – Лучшие солдаты Войны.

Его лучшие убийцы. Я смотрю на всадников новыми глазами. Они объезжают Войну, останавливаются и полукругом выстраиваются за ним.

Когда последний воин занимает свое место, бой барабанов стихает.

Я до последнего не понимаю, что происходит. Но наконец пыль оседает и я вижу окровавленного мужчину, который лежит на земле перед воинами. Он неподвижен, как мертвец, но проходит минута, и он медленно садится.

Война молчит, наблюдает, а когда мужчина, пошатываясь, встает, направляется к нему. Толпа зевак замолкает, один из всадников соскакивает с лошади и выступает вперед.