Красавицы Бостона. Злодей

 – Она промокла до нитки и, похоже, очень расстроена.

Хантер открыл рот, но я поднял руку, чтобы остановить его.

– У нее пять минут. Приведи ее сюда.

– Вы хотите, чтобы она пришла в эту комнату? – Петар огляделся кругом.

Над нашими головами клубилось едкое облако сигаретного дыма, а стены пропитал кислый запах выдохшегося теплого алкоголя. В комнате пахло, как в борделе.

Персефона оказалась дамой в беде, а я приглашал ее в логово льва.

Но она отклонила мое предложение. Раз мое самолюбие пострадало, то и ей не помешает получить пару оплеух.

Я посмотрел в глаза Петару отсутствующим взглядом.

– Или делай по-моему, или пусть проваливает. И, насколько мне известно, миссис Вейтч не может позволить себе вызвать машину. Приведи. Ее. Сюда.

Не прошло и минуты, как Персефону, всю промокшую и потрепанную, провели в гостиную. За ней тянулась тонкая струйка воды, обувь скрипела с каждым шагом. Ее глаза, голубые и бездонные, словно океан, выглядели взволнованными. Светлые волосы липли к вискам и щекам, а дырявая ветровка перекрутилась вокруг ее стройного тела.

Она остановилась посреди комнаты, грациозная, как королева, которая соизволила уделить время своим подданным. Я четко уловил момент, когда ее осенило. Как только она оглядела окружающую обстановку. Мягкий свет, закуски и напитки.

Эта жизнь могла быть твоей. Ты отказалась от нее ради любви.

Персефона выпрямилась в полный рост, – который, к слову, был невелик, – сделала глубокий вдох и устремила на меня пристальный взгляд.

– Я согласна.

Два простых слова прогремели в комнате, словно взрыв.

Следи за пульсом, Киллиан.

– Что, прости? – Я вскинул бровь.

Она не удостоила вниманием Хантера, Сэма и Дэвона, демонстрируя больше мужества, чем было у них троих вместе взятых. Петар стоял рядом с ней в покровительственной позе.

Персефона подняла голову выше, отказываясь отступать или выражать недовольство. В это мгновение, промокшая как крыса и на грани пневмонии, она была безжалостно прекрасна. А я точно знал, почему всегда предпочитал смотреть на ее старшую сестру, когда мы оказывались в одной комнате.

Эммабелль не ослепляла меня.

Не поглощала меня.

Не волновала меня.

Она была просто очередной женщиной, манерной и избалованной, которая всегда вела себя шумно, беззастенчиво, отчаянно желая, чтобы ее заметили и признали.

Персефона была чиста и благородна. Лишена притворства.

– Твое предложение, – ее голос был нежным и сладким, как гранат, – я его принимаю.