Я знаю, ты вернешься

Я, когда институт закончил, хотел стать моряком, а отец сказал: не смей, ты должен стать человеком. Он сам был военный и всю жизнь получал гроши. Вот я и пошёл в коммерческую фирму, хотя люто это всё ненавидел. И начальство, и коллег, и клиентов. Каждый вечер после работы напивался в слюни, только чтобы забыться. А потом и на наркотики подсел. С ними было проще. Я смог ходить в офис под кайфом – если сильно не обдолбаться, так никто и не замечал. Хреново, когда родители не учат тебя главному: ты должен только одно – быть счастливым.

– Мне мать тоже говорила, что я должна стать человеком. Что я должна пойти учиться на экономиста. Не хотела отпускать к отцу, но я бы всё равно уехала.

– И как, он оказался нормальный?

– Более чем. Я его уважаю и хочу хоть чуточку быть на него похожей. Но ты бы, наверное, сказал, что он не лучший отец на свете.

– Почему? – он удивлённо смотрел на меня.

– Ну, как ты там вчера сказал: не путать заботу с тотальным контролем. Герман любит контроль во всём. Зато он как раз считает, что мы должны заниматься только тем, к чему у нас есть предрасположенность.

– Мой тоже любил контроль, и ещё любил взять ремень и учить меня уму-разуму, – он замолк и отвернулся. – Хорошо, что помер, сука. Твой не такой?

– Нет, что ты!

По сути, я не знала, так ли это на самом деле. Я лишь слышала, что Герман суров с детьми, но что это значит, не понимала. Алекс мне ничего не рассказывал. Мы помолчали.

– Извини, Олег, мне надо идти.

– Уже? – Он печально улыбнулся.

– Куда? – не поняла я.

– На пляж в Арамболь, посмотреть закат. А потом можем сходить в одно славное местечко. Там будет выступать моя подруга, у неё ангельский голос.

– Не знаю, смотря как пройдёт моё примирение с Алексом. Но надеюсь, что всё получится, – я поднялась и улыбнулась ему.

– Иди, удачи тебе. И не унижайся сильно – ты чересчур хороша, чтобы так делать, – он махнул мне рукой, я сбежала по ступеням и направилась к нашему домику в надежде застать Алекса там.

Алекс ждал меня внутри, сидел на стуле неподалёку от окна и что-то смотрел в телефоне. Когда я вошла и замерла на пороге, он поднял на меня глаза, но ничего не сказал и снова уткнулся в телефон. Я не знала, что мне делать. Я думала, он будет ругаться, а я попрошу у него прощения, и мы помиримся, но это холодное равнодушие и молчание обескуражило меня. Я забыла, каким он может быть чужим, отстранённым и чёрствым. Я так и стояла в дверях, боясь сделать шаг.