Их женщина

Посетителей не так много: трое доходяг отхлебывают пиво за столиками, двое трутся возле музыкального автомата, еще один спит, наклонившись на стену.

– Привет, Джимми, – прорывается сквозь музыку голос хозяина заведения.

У меня во рту пересыхает, потому что я боковым зрением уже вижу мою мать, развалившуюся в глубине зала на скамейке. Похоже, она в отключке. Пытаюсь взять себя в руки и дышать глубоко, но грудная клетка сжимается с такой силой, что не получается даже вдохнуть.

– Давно она в таком виде? – Спрашиваю у него.

Эдди наваливается на стойку и смеряет меня полным сочувствия взглядом:

– Пару часов, сынок.

– Я заберу ее.

– Джо просил ее не трогать. – Он выпрямляется и нервно поправляет закатанные до локтей рукава клетчатой рубашки.

– Мне плевать, что он просил. – Сжимаю зубы.

– Не получилось бы как в прошлый раз, Джимми.

– Не получится. Сколько она должна тебе, Эдди?

Он усмехается и качает головой.

– Нисколько, пацан. Это не твоя головная боль, в любом случае.

 – Хозяин заведения стучит пальцами по стойке. – Самому-то есть, что пожрать?

В этот момент у меня начинает громко урчать в пустом желудке, но в таком шуме никто бы этого и не услышал.

– Все нормально, Эдди.

– Не похоже. – Бросает взгляд на мою грязную футболку, затем на рваные кеды. – Ты ж тощий, как клюка моей бабки.

– Скажешь ему, что она сама ушла, ладно?

Неохотно кивает.

– Разумеется.

И я иду к лавке, на которой воронкой кверху, прислонившись к облезлой стене, дрыхнет моя мать.

– Мам… – Зову, присаживаясь на корточки, и тормошу ее.

Она выглядит настоящей старухой. Поседевшие волосы свалялись, по лицу протянулись сухие морщины, губы обветрились и сильно потрескались. Еще и бледная, как труп.

– Мам… – мне становится страшно.

Сердце сжимается и испуганно жмется к ребрам.

– Мам! – Трясу за плечи, глажу по щекам.

Наконец, ее веки шевелятся. Она щурится, будто от солнечного света. Открывает рот и беззубо улыбается:

– Джеймс…

Меня трясет.

Оглядываюсь по сторонам. Если она не в состоянии идти сама, то мне придется туго. Пожалуй, утащить ее на себе будет не по силам.

– Мам, – кладу голову ей на грудь.

От нее пахнет бухлом, потом и травкой. Мне хочется реветь от отчаяния. Почему? За что мне это все? Я еще помню ее цветущей молодой женщиной. До того, как отец ушел. Да, мы жили бедно, но мы жили. А теперь… что это? Разве жизнь? Это настоящий ад.