На крючке

– Хочешь? – голос её стал низким и бархатным.

Он едва не заскулил от желания, но невероятным усилием воли заставил себя только молча кивнуть.

– Ступай, – наваждение исчезло, она отстранилась и шагнула в сторону. – Ненавижу делать это урывками, ты же знаешь. И… – её полные губы вновь растянулись в обворожительной, но совершенно ледяной улыбке, – так я буду знать, что ты точно поспешишь вернуться. Ты ведь поспешишь, Чеслав?

Как же он порой ненавидел её!

Он поспешит. Действительно поспешит, и когда, наконец, доберётся до дома, она, несомненно, сделает всё, чтобы он каждой клеточкой своего зависимого тела ощутил, сколь необходима она ему.

Стиснув зубы, Чеслав Рутковский, первый дознаватель инквизиционного блока Капитула, коротко кивнул и, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты. Её заливистый смех вонзился ему в спину острыми ледяными иглами.

2

Путь до северного изолятора, куда его вызвали сразу после торжественного вручения ордена первого дознавателя, был неблизким.

Изоляторы располагались у пропускных пунктов, а значит, прилегали к самой границе купола. Дом же Чеслава, напротив, находился в одном из элитных районов Ньюленда. Сложно представить нечто более удалённое от периметра. Разве что башня Капитула, подпиравшая купол точно в центре.

Янтарь – конь Чеслава, покрытый вместо шерсти броней из полупрозрачных чешуек медового цвета, – уверенно шёл ровной рысью по давно знакомому маршруту: по широким улицам спальных районов, сплошь состоявших из жилых купольных колонн (когда-то такие дома называли небоскрёбами, но сейчас они скребли купол, защищавший людей от небес); по серым в дневном полумраке промышленным кварталам; по узким и кривым проулкам трущоб, дающих кров искателям лучшей жизни…

Ньюленд являлся самым крупным городом на территории погибшей Европы.

И самым первым из построенных здесь. За него предки взялись, едва немного пришли в себя после акта самоуничтожения, названного впоследствии Войной Судного дня, а по сути бывшего высокоскоростным обменом десятками (а может быть, и сотнями) ядерных снарядов, в одночасье стёрших с лица земли шестьдесят процентов человеческой цивилизации. А потом…

«И померк свет, и пришёл холод. И холод тот жёг больнее огня и оставлял на телах волдыри и язвы, – говорилось в Новом Писании, которое каждый ребёнок знал на зубок. – И стал голод. И чума. И умирали многие…»

«Многие» – это, по мнению Чеслава, было очень мягко сказано.