Ночная госпожа

Мы не властны пока с людьми, мы обретаем власть в одиночестве. Сейчас его не любят, боятся, заигрывают с ним, будто с трактирной девкой, но оно все равно берет свое. Быть может, ему стоит стать пятым всадником апокалипсиса…

– Ужель ты одиночества не любишь?

Уединение – великий храм.

С людьми… их не спасешь, себя погубишь.

А здесь один, ты, равен будешь нам»

Я обернулся:

– Зовет меня лампада в тесной келье

Многообразие последней тишины,

Блаженного молчания веселье,

И нежное вниманье Сатаны.

 – Мой государь, мой друг и мой изгнанник, я приветствую вас.

Я встал и поклонился. Он ответил мне реверансом. Он был не один. Он всегда не один, всегда его сопровождает незнакомка, которую он зовет своей нимфой, но я чту ее суккубом, а его – демоном. Даже не помню, когда мы познакомились. Когда много знаешь, то можно лгать, будто тебе тысячу лет, и ты в красках помнишь Атлантиду и Помпеи, но по правде говоря, может так и есть. Ведь цифры не значат ничего, и если угодно, то мы бессмертны, так как наши мерки – наши цепи.

– Вы всегда ошибаетесь, но всегда рассуждаете. Доброй вам ночи, я могу остаться у вас? – спросил изгнанник.

– Даже у вас, государь, нет выбора – ответил я.

– Благодарю. Уверен вы не будете против моей очаровательной спутницы – сказал изгнанник и повернулся к ней со словами – проходите, вы тоже приглашены.

Молчаливо, тихой поступью, как ходит сама смерть, неизвестная прошла в келью.

– Меня всегда привлекает безмолвие, всегда, когда есть возможность помолчать, я так и поступаю.

Вы, мой друг, такая жалкая и тленная тварь, что всегда вызываете удивление. Почему у вас вообще есть душа? Вы отвратительны мне, если ее не используете, но вы, зато честны перед миром. Когда вы используете душу, вы не в силах вынести счастья и страдания. Вы путаетесь в очевидных явлениях, и остерегаетесь всего таинственного. Справедливо было бы вас уничтожить одним адским пожарищем, но разумнее оставить жить. Ведь никто лучше вас самих ее не уродует и не делает невыносимой.

Изгнанник сел возле меня и пристально смотрел в мои глаза. Он был слеп, но сила его взгляда пугала меня. Он смотрел мне в душу, и перед ним я был наг и чист, как первый человек без листка. Я ощутил себя беспомощным, слабым ребенком, пустым и ничтожным перед ним. Я дрожал. Мое сердце почти не билось, отдавая каждый удар с особой осторожностью. Дыхание было беззвучным, словно затаившимся, чтобы не нарушить тишину и не спугнуть жертву. Я был этой жертвой.