Северный страж

Мутное, издали видное пятно на прозрачной, как слеза, озёрной воде. Передав руль Ингвару, Оттар растолкал брата.

Сонно зевнув, Олаф нехотя откинул овчину, зачерпнул воды и плесканул в лицо. Прогнав последние остатки сна, фыркнул и заспанно огляделся.

– Да, вроде то место…. Вон та кривая ель, про которую купец сказывал. Поворачиваем.

– А пройдём? – засомневался Оттар. – Вдруг на мель засядем?

– Пройдём, – хмыкнул старший. – Если уж купец на своём пузане прошёл. Только вот течение….

Повернулся и зычно скомандовал:

– Эй, други! Вот та самая река.

Близка наша добыча, надо только на вёслах чуть попотеть! И погреемся заодно!

Дружина разразилась одобрительными выкриками. Подзуживая друг друга, уселись на скамьи.

– И-и-и, взяли! Ещё раз, взяли!

Дёрнувшись, драккар влетел в устье…

Заботливо укрыв лукошко платочком, Филиска нетерпеливо оглянулась.

– Мам, так я пойду?

Поджав губы, мама укоризненно покачала головой.

– Ну что с тобой поделать.… Иди, раз собралась…

Просияв, дочка выпорхнула за дверь.

– Вот егоза, – вздохнула мама. – Нашла себе заботу…

Привязалась дочка к старой ведунье, ох привязалась. Прямо как к бабке родной. То хлебца отнесёт, то молочка, то яичек, пропадает невесть где по полдня.… А с другой стороны, старая тоже в долгу не остаётся. Учит дитятку премудростям всяким, люди только диву даются. Молода девка, а разумна не по годам. Что-то пошепчет, пошепчет, и кровь остановит, и скотину найдёт, и водяника уважит. Может и пусть ходит, по всему видно, светлая сила у бабки, худого не попустит.

И живёт подле деревни почитай уже годков двадцать. Всех лечит, никто пока слова худого не молвил…

Зябко кутаясь в пуховый платок, Филиска вбежала на пригорок и оглянулась. Деревня открылась как на ладони. Перекликались голосистые утренние петухи, пощипывали чахлую травку козы. Над кузней заклубился чёрный дым. Представив вечно закопчённого Кривого Аксина, прыснула, поспешно закрыв рот ладошкой. Опять наверно раздувает печь, кашляет, и клянёт всех почём зря.

Вечно ему всё не так. Ох, и сварливый же дядька, даром, что кузнец…

Перескочив старую поваленную ель, миновала развилку к реке и припустила по едва заметной лесной тропинке. Хоть и утро раннее, ждет, поди, уже старая ведунья. Старенькая, чудная. И имя под стать, странное, нездешнее. Бабушка Гертруда. Пришла, говорят, в деревню давным-давно, лицо всё в рубцах, страшное, обожжённое словно. Худая, кожа да кости, лопочет что-то, а не поймёт никто.