По чужой дороге

По строгому тону Овчаренко не составляло труда догадаться, всего за один-единственный день – воскресенье, в который учитель и ученица не виделись, случилось что-то, пока непонятно – что именно, но явно неприятное, и вследствие случившегося сейчас будет произведён мучительный допрос с пристрастием. Но что уже произошло? К птичке в голове добавился гадкий кисловатый привкус во рту.

– Так мне ведь на урок надо, – вдруг мелькнула спасительная мыслишка. – Опоздаю ещё.

– Не опоздаешь, – уверила классная.

 – Так вот, Тарасова, ты мне вот что скажи. Кем тебе приходится лень – сестра родная?

Саня замерла в абсолютном непонимании.

Что она несёт? Какая лень?

– Ты почему с субботника сбежала? – повысила тон Овчаренко.

Саня выдохнула, птичка из груди выпорхнула, зря испугалась:

– Ааааа… Так я ж не сбежала. Я ж отпросилась у Маргарины Алексеевны. Ой, то есть у Маргариты Алексеевны. Она вам, наверное, сказать забыла. У меня спина сильно заболела, я пошла домой лечиться.

Тарасова в надежде услышать слова жалости с опечаленным лицом смотрела на учителя. Притворно-наивные глаза заблестели в ожидании сочувствия и понимания.

– А что же ты, бедненькая, у меня не отпросилась? – ехидно поинтересовалась Овчаренко.

– Так я и хотела, а вас не было.

В противоположность успокоившейся Сане, отпустившей испуганную птичку, внутри у Тамары Михайловны бушевала огромная разъярённая птица. Каждый взмах огненных крыльев приказывал разнести ленивую девчонку в пух и в прах.

В последнюю субботу апреля в школе по традиции проводился субботник. Детей попросили одеться похуже, чтобы не жалко было замарать одежду, и разделили на две группы. Одна группа предназначалась для уборки внутри школы: вымыть окна, отшкрябать пол от чёрных полос, протереть стены, а другую – ждала уборка территории.

Сане мысль о любом физическом труде не улыбалась никогда, но признаваться в этом даже самой себе было стыдно.

Выходом из ситуации всегда служило одно оправдание – плохое самочувствие. Как только на горизонте маячило какое-нибудь «грязное дело», у Сани, как по волшебству, начинала болеть голова, или спина, или поднималась мнимая температура. Нечто не смертельное, но ужасно противное, мешающее нормальной жизнедеятельности. Тарасова при таких вспышках неожиданной болезни делала переживательно-страдальческий вид, мол: «Мне очень жаль, что я не могу помочь».