С миссией в ад

Джузеппе, очевидно, замотал головой.

– Ну как же?! Тебе ребята пожаловались на Пьетро Манарди и ты чуть до смерти не забил его.

– Он обворовал семью Тони. Он у всех крал… Пьетро был старше нас. Выше всех на целую голову. Я помню, как свалил Пьетро с ног, а потом мне помогли связать его. Я устроил ему суд. Это я помню. А чтобы мать мне что-то предсказывала – не припоминаю.

– Вот те на! – искренне возмутился Ноланец. – Она назвала тебя „сиракузским бычком“ и говорила: „Не суди, сынок, да не судим будешь“.

– Правильно! – подтвердил Джузеппе.

– Вот-вот!.. И тогда она махнула рукой, обернулась ко мне и сказала: „Помяните, люди, слова мои. Из этого сиракузского бычка вырастет Его величество король эшафота“…

– Врешь ты, Джорди… – вяло отнекивался дознаватель, а затем с воодушевлением проговорил:

– Зато ты был ленивым. Всегда отлынивал от работы.

– Я зачитывался книгами…

– Ха! Ха! – выкрикнул он. – За лень твою она тебя называла „азиатским мулом“.

– А она тебя била моими портками! – ввернул Ноланец.

Там, наверху, два взрослых человека, один ученый муж и узник, а другой известный в христианском мире заплечных дел мастер и тюремщик первого, забыв обо всем на свете, вспоминали свое детство. Они впали в ребячество. Подтрунивали друг над другом. Беззлобно обзывались. Смеялись. Толкались…

„Люди, – думал нотарий, – будь они и преклонных лет – всегда люди.“

Доменико удивлялся дознавателю. Сумрачный, холодный и тяжелый, как замшелый надгробный камень, Джузеппе звенел, что венецианское стекло – светло и распевно.

Ноланца Тополино не знал. Видел всего один раз. В той самой же комнатушке, где записывал его беседу с епископом Вазари. Тогда Ноланец, остановив взгляд на нотарии, сказал:

– Лицо твое мне знакомо.

Сказал и, устало смежив, черные от побоев, веки, кажется, что-то ворошил в своей больной памяти.

– А-а-а! – протянул он и, не открывая глаз, произнес:

– У Часовщика… Он показал тебя.

На какой-то миг Доменико померещилось, что Ноланец ему тоже знаком. Он видел его. Раньше. Но где? Когда?!.. Он хотел было сказать, мол, и ваша внешность мне знакома. Но тряхнув головой, как бы освобождаясь от наваждения, Тополино, вместо готовой сорваться из уст его нелепицы, произнес совсем другое.

– Ваше преосвященство, Ноланец бредит.

Вазари согласно кивнул и со словами епископа – „До лучших времен“ – они вышли.

6.