Копенгагенский разгром. Приключения графа Воленского

Феклистов опустил пистолеты, кучер обронил руки и, окинув нас неодобрительным взглядом, поднялся на козлы. Мы отправились дальше.

– Джентльмены, – обратился к нам кучер, – вы действовали безрассудно. Вы нарушаете традиции. Вы можете… да нет же! Вы наверняка поплатитесь…

– Похоже, их было только двое, – перебил его Артемий.

Возница умолк. Феклистов стоял в карете и озирался по сторонам, не выпуская из рук пистолетов.

– А ты ждал сообщников?! – хмыкнул я. – Ты видишь, традиции здесь таковы, что скоро разбойникам будет ни к чему брать на дело оружие.

Мы проехали версту, и Феклистов опустился на сиденье.

– Эти мерзавцы непременно созовут друзей и подстерегут нас на обратном пути, – сказал я.

– Но раз уж мы знаем об этом, – ответил он, – то окажемся дураками, если позволим завлечь себя в ловушку.

Я поежился, а Артемий положил руки с пистолетами на колени. И только когда мы въехали в Лондон, он спрятал оружие в деревянный футляр.

– Однако же погода в Англии такова, что я хотел бы в зимние месяцы иметь регулярные назначения в миссии, – сказал он.

– В Петербурге уже вполне тепло, – промолвил я.

– Все-таки здесь март лучше, – вздохнул Артемий и добавил: – Решительно, граф Воронцов неплохо устроился…

– Неплохо! – выдал я с сарказмом. – Ты забыл, что в числе депеш, которые мы везем, рескрипт императора о конфискации принадлежащих графу Воронцову имений?!

Феклистов вскинул брови и хмыкнул, выдав удивление о том, что и впрямь забыл о той неприятной новости, которую предстояло сообщить графу Воронцову.

Он отвернулся и некоторое время молчал. Мимо проплывали дома из красного кирпича, местами почерневшего от въевшейся сажи. По напрягшимся скулам Артемия было видно, что лондонская архитектура его не занимала, он мучился какими-то тревожными сомнениями.

– Год назад государь отправил Воронцова в отставку с поста чрезвычайного и полномочного посла. А теперь еще и конфискация, – наконец с досадой произнес Феклистов.

– Переживаешь за него? – спросил я.

– А ты – нет? – вопросом на вопрос ответил Артемий.

– Я не знаком с ним, – обронил я.

– Это большой удар – потерять все на пятьдесят седьмом году жизни, – с сочувствием покачал головой Феклистов. – Он уже не молод. Шанса наверстать упущенное, скорее всего, уже не получит. Это обидно. Обидно и горько на склоне лет оказаться забытым. Еще страшнее нищета.

Я взглянул на собеседника. Похоже, он испытывал искреннее сострадание к графу Воронцову.