Наследство опального генерала

Уже без всяких шуток… Короче говоря, руководство поставило перед нами с тобой конкретную задачу: прояснить, кому он, спустя такое продолжительное время, понадобился, и что от него хотят. Есть у меня несколько намёток, которые я изложу тебе в рабочем порядке. А пока – ты понял, что от нас требуют?

Рами пожал плечами и усмехнулся:

– Кажется, понял… У меня ещё вопрос: какой у него псевдоним сегодня?

– Сейчас у него, естественно, новое имя. Ты его узнаешь. А настоящее его имя, под которым он проходил по всем российским и сирийским документам – Зенкевич Станислав Юрьевич…

7

Ах, как некрасиво расстались мы со Светланой! И виноват во всём случившемся один лишь я.

Тут и к бабке не ходи. Просто мы здесь, в Израиле, привыкли жить открыто, по-панибратски, а порой и хамовато относиться к любому, с кем общаешься. Даже к начальству относимся без должного пиетета. И сами уже не замечаем этого.

Наши девочки служат в армии наравне с ребятами, поэтому относимся мы к ним не как к слабому полу, а как к равному по силам коллеге, который может при случае прикрыть спину, а по необходимости и врезать хук с левой.

Правильно это или нет – не знаю, но такое существует. Наверное, только у нас. И это, поверьте, совсем неплохо.

А Светлана – она из другого мира. Только тем ли остался тот мир, из которого я уехал почти четверть века назад? Тоже, наверное, изменился, но в какую-то свою сторону. И Светлана вместе с ним. Поэтому между мной и ею возникла странная и непреодолимая стена непонимания, которую я попытался преодолеть кавалерийским наскоком – и ничего не получилось.

Хотя… что я сделал непотребного? Чем обидел её? Ну да, попробовал проследить за ней и тут же попался. Из меня шпион, как, сами знаете, из чего пуля…

И обидней всего, что отыскать её самостоятельно по-прежнему не могу. Хотя бы для того, чтобы просто извиниться. Ничего больше. Важно даже не само извинение, а – как это сегодня принято говорить? – месседж, посыл. То есть, чтобы она поняла, что я не хочу её терять.

И это уже во мне говорит не шестнадцатилетний мальчишка, томимый сексуальной истомой, а взрослый, кое-что повидавший на своём веку мужик… Я, то есть.

Мне очень хочется, чтобы она это поняла.

Вернувшись в тот вечер к себе домой и даже не включая свет в комнате, я взгромоздился на стул у окна, закурил и стал печально размышлять о своей горькой судьбине. Однако, как ни странно, грустить почему-то не хотелось. А хотелось просто спать.