Тайна моего мужа

Прекрасно провели время, разве нет?

А теперь ей пришло в голову: вечером в пятницу Фелисити сияла, потому что была влюблена.

Дверь распахнулась, из коридора хлынул свет.

– Что там такое? – спросила мама Тесс.

На ней был синий стеганый халат, и она тяжело опиралась на пару костылей, близоруко моргая и кривясь от боли и усилий.

Тесс опустила взгляд на ее лодыжку в белых бинтах и представила, как мама просыпается, как выбирается из кровати и, прихрамывая, шарит вокруг в поисках халата и костылей.

– Ох, мама! – вздохнула она.

 – Прости, пожалуйста.

– За что ты извиняешься? И что вы здесь делаете?

– Мы приехали… – начала было Тесс, но у нее перехватило горло.

– Помогать тебе, бабушка! – крикнул Лиам. – Из-за лодыжки! Мы летели сюда прямо в темноте!

– Что ж, это очень мило с твоей стороны, дорогой мой, – заключила мама Тесс и отодвинулась на костылях в сторону, пропуская их в дом. – Входите, входите же. Простите, что я так долго ковыляла до двери. Я-то и понятия не имела, насколько хитрая штука эти чертовы костыли.

Воображала, что буду небрежно скакать, куда захочу, но они врезаются в подмышки, как я не знаю что. Лиам, сбегай-ка включи свет на кухне, и мы выпьем горячего молока с коричными тостами.

– Круто!

Лиам направился на кухню и по какой-то необъяснимой причине, понятной только шестилетним мальчишкам, начал двигать руками и ногами рывками, словно робот.

– Обработка данных! Обработка данных! Коричный – тост – подтвержден!

Тесс занесла в дом сумки.

– Прости, – повторила она, поставив вещи в коридоре и подняв взгляд на мать.

 – Мне следовало бы позвонить. Твоя лодыжка очень болит?

– Что случилось? – спросила мать.

– Ничего.

– Врешь.

– Уилл… – начала было Тесс, но осеклась.

– Милая моя девочка.

Мама опасно пошатнулась, как будто пыталась потянуться к ней, не выпуская костылей.

– Только ничего больше не сломай, – попросила Тесс, поддержав ее.

Она чуяла запах зубной пасты, крема для лица и мыла, а подо всем этим – знакомый мускусный и чуть затхлый мамин запах.

На стене коридора позади ее головы висела в рамке фотография семилетних Тесс и Фелисити: в праздничных белых кружевных платьицах и вуалях, с ладошками, благочестиво сложенными перед грудью, как принято для первого причастия. В коридоре у тетушки Мэри точно на том же месте висела такая же фотография. Фелисити с тех пор стала атеисткой, а Тесс определяла себя как «отпавшую от церкви».

– Давай же, расскажи, – потребовала Люси.