Бездна

Парень стиснул пальцы в замок до побелевших костяшек и, сделав над собой усилие, нарушил гробовое молчание:

– И что же нам теперь делать?

Художник, избегнув пытки бешеным ором, облегчённо вздохнул и щедро разрешил:

– Да живите в своё удовольствие! Кто вам мешает? Тем более что… – незаконченная фраза повисла в воздухе. Видимо, Альберт не планировал простирать свою откровенность безгранично, само вырвалось.

– Что? – просипела Инна, впившись в него зарёванными глазами.

Он встал, как-то неловко похлопал себя по карманам, словно отыскивая затерявшуюся вещицу и не спеша отвечать, и вдруг широко улыбнулся, по-приятельски:

– Господа, а не пора ли нам перекусить? Я со вчерашнего дня ничего не ел.

Полагаю, вы тоже, – развернулся и направился к распахнутой настежь двери. Стелла с Кариной мигом вскочили следом за ним, словно боялись остаться наедине с обведёнными вокруг пальца чужаками.

Ребята нехотя поднялись и, не глядя друг на друга, поплелись в дом. Теперь уже как приглашённые хозяевами.

Дом был прежним, только в нём что-то неуловимо изменилось. Ах да! Окна! Чистые, без всяких признаков бесовских рож. Они нестерпимо сверкали, отражая небо с лёгкими облаками, подплавленными с боков солнечным светом. Как зеркала… Подходить к ним никто не рискнул. Закрывая за собой дверь, Артём не услышал зловещего скрипа, но даже не удивился. Видать, кому-то из рыбаков, заночевавших в избушке, осточертело слушать душераздирающую музыку, и он возмечтал об её отсутствии.

Мечта сбылась. Но не там, где о ней грезилось.

В кухне было чистенько. Вещей ребят, разбросанных ночью впопыхах где попало, нигде не наблюдалось. Фонариков, оставленных на столе, тоже. Чего и следовало ожидать. Вместо них на лавке под окном угнездились две чёрно-красные спортивные сумки на молниях с раздутыми боками. Каждое новое доказательство справедливости слов Альберта отнюдь не радовало, и «честность» постфактум не внушала доверия, наоборот, вскрывала коварство вселенских масштабов, которое давило, властвовало и душило малейшие попытки неповиновения.

Ребята тоскливо пробежали глазами по знакомым и уже безвозвратно чужим, как далёкая галактика, незатейливым предметам быта. Печка, у которой они сушили свои вещи, стараясь не прислонять их к закопченному боку, была подновлена свежей кладкой, раскрошившиеся кирпичи, чадящие сквозь обломки, заменены целыми. Обшарпанный, поцарапанный стол застелен чистой клеёнкой.