Наказание для отчима

Она спряталась за стенку чулана, держа в руках топор, а я отошла в тень у входной двери, подняв на нее пистолет.

План состоял в том, что когда откроется входная дверь, войдет Влад, сначала закроет ее, а только потом увидит меня, это очень важно, нельзя давать ему ни одной лишней секунды, в которую он мог бы сделать ноги. Дверь непременно должна быть заперта на ключ изнутри.

Мы замерли в неподвижных позах, стараясь почти не дышать, но все мускулы, органы чувств и мозги работали сейчас на пределе своих возможностей.

Около двери послышались стук тяжелых башмаков, скрип половиц и покашливание грузного человека.

Открылась дверь, внутрь дома проник яркий солнечный луч, в котором стали хорошо видны взметнувшиеся в воздух клубы пыли. До моего темного угла он не достал. Дверь захлопнулась, отрезая хозяину дома все пути к бегству, сама того не понимая.

Влад, неровно подпрыгивая – больше всего я сейчас ненавидела эту его походку, даже больше, чем сам факт его существования – пошел по коридору.

– Стоять, мразь! – я приставила револьвер прямо к центру его лба и взвела курок.

Сказать, что он успел охренеть от этой жизни, едва не повалиться в обморок, обозлиться и мысленно попытаться что-то предпринять – не сказать ничего.

– В чулан! – приказала я. Я наслаждалась своей властью, своим сексуальным хрипловатым голосом, всем этим геройским пафосом и безумием.

Он пятился назад как краб, оступаясь на каждом шагу.

Из-за угла вынырнула Настя, я краем глаза заметила, что она когда-то успела подвести глаза черным карандашом. Девушка невинно поигрывала топором, перебирая пальцами по его рукоятке и исподлобья смотрела на отца.

– Ты-ы-ы?.. Скотина! – прошипел мой пленник.

– Я, папаша, Настя!

Влад было замахнулся и дернулся в сторону дочери, но я пихнула его в грудь, отчего он грохнулся на пол и, видимо сильно, стукнулся головой о ножку софы.

Я буквально на себе ощутила, как искры из глаз посыпались и как на затылке вскочила шишка размером с мячик для настольного тенниса.

Настя наступила одной ногой на грудь отцу (тут я забыла упомянуть, что девушка предусмотрительно надела берцы, а еще красные штаны, но это так, к слову пришлось), склонилась к нему и сказала:

– Теперь ты будешь как свинья лежать в собственном дерьме и крови и молить о пощаде, а я не прощу, никогда.