Милая

Чёрный мешок мялся и скрипел, когда Алишу Корморан перекладывали на носилки. Удар пришёлся в висок, очень ровно – повторил про себя Донован. Следов борьбы не обнаружено. Он собирался спросить у Эгле, поняла ли она, что это означает, но оставил все тринадцать погрешностей воли работать. Эгле беседовала с санитарами. Донован окликнул лейтенанта. Парикмахер, получив от того разрешение вернуться в салон, юркнул за вращающуюся дверь. Парикмахер явно имел небольшие проблемы с законом – неоплаченные штрафы или, может, был лишён водительских прав.

В мельтешащей за обклеенным рекламками стеклом спине ощущалась заячья нервозность.

– Брадобрей подтвердил, что хозяйка бара и её племянник подошли где-то в семь. Он живёт тут же, на втором этаже над своей цирюльней, и как раз сам встал и пил утренний кофе. Он их видел в окно, детектив.

– Понятно.

– Как долго пролежало тело?

– Часа три, может, и чуть больше. Время смерти примерно – пять-шесть утра.

– Зря пришла, – проворчал Донован.

– Зря, – вздохнул лейтенант. – Вам теперь работы.

– Знаешь, Мартинсен? Ни один из нас не отправится в рай.

– В смысле?

– Мы огрубели. А что там за шкурой из железобетона – не видно. Там, может, ничего вообще. Отсутствие.

Лейтенант рассмеялся.

– У меня там желание спать.

– У девчонки даже родственников нет. Что жила, что умерла, всё едино. Коллеги повздыхают и забудут.

– Но не тот парнишка. Гарфилд, – сказала позади Эгле.

Морось напитала её волосы, сделав резкими на фоне лица и тяжёлыми.

Эгле стояла прямо и спокойно. Ворот плаща был расстёгнут. Она не носила перчатки, шарфы или шляпы, не курила сигареты и сигары, не бранилась и всё равно была похожа на детектива больше, чем сам Донован.

– Любовь, – произнёс Донован с придыханием, и Мартинсен хрюкнул.

– Вы абсолютно правы, детектив.

– Что смеюсь?

– Нет, что дали определение. Ваша насмешка понятна и не вызывает у меня осуждения. Вы смущены. Вы тоже, лейтенант.

– А? – Мартинсен вылупился.

– Его врождённые особенности не допускают грязной шелухи взросления. Мальчик любит искренне и чисто. Он – ребёнок. Вам обоим неловко, потому что любовь для вас – горизонтальное трение тел. Не спешите, лейтенант: я знаю, вертикальное также бывает. Вы уже забыли, как в детстве были влюблены в соседскую девчушку. Что чувствовали к ней.

– Я помню. Её звали Белла, – внезапно сказал лейтенант. – Её папаша торговал подержанными автомобилями.