Невинная для грешника

Этим вечером на ужин будет курица под сладкой медовой корочкой, а ещё салат из сочных летних овощей. От ароматов кружится голова, а грудь распирает от гордости. Это ж надо, какая я умница, просто так бы саму себя и поцеловала.

Хихикаю от той ерунды, что иногда бродит в моей голове. Мама часто повторяет, что такой наивной и странной быть нельзя. Не в том мире мы живём, чтобы позволять себе носить розовые очки, но…

Но мне легче думать о людях хорошо. Я вообще ещё та беленькая ромашка. А ещё, стыдно признаться, принца жду на белом коне.

Да-да, мечтательница и дурочка, ну и пусть.

Время близится к семи, а мамы всё ещё нет. Может быть, Орловы попросили остаться на этот вечер? У них иногда бывают вечеринки, званые ужины, тогда все работники задерживаются, чтобы привести дом в надлежащее состояние. Но тогда я бы знала об этом – мама в таких случаях всегда звонит. Мы с ней вообще каждый вечер созваниваемся.

Странно.

Хорошее настроение стремительно катится с горки и приземляется где-то под плинтусом.

Мама ведь никогда нигде без предупреждения не задерживается – не бывало ещё такого в моей жизни.

Раз за разом я набираю её номер, но в ответ длинные гудки. Равнодушные, но на десятый звонок мама всё-таки отвечает.

Только в трубке не её голос. Незнакомый мужчина, и от этого холодок по спине.

– Вы дочь Иванны Станиславовны Одинцовой? – быстро, по-деловому. Грубовато даже.

Я пытаюсь ответить, но вместо этого еле губами ворочаю.

Голос мой хрипит, но удаётся кое-как выдавить:

– Да, – и немного придя в себя, добавляю: – Что-то случилось? С мамой что-то случилось?

Мужчина не тратит время на длительные прелюдии: называет адрес больницы, в которую привезли мою маму.

– Её плохо стало, – слова незнакомого мрачного мужчины, точно выстрел в ночном лесу, оглушают.

– Она… с ней всё в порядке? Как это “плохо стало”? Почему? Она… она живая?!

Кажется, я кричу, потому что услышанное никак не вписывается в мою привычную реальность.

Мама же… мама она вечная, как такое может быть?

– Приезжайте в Первую городскую, в кардиологию, – повторяет, наверное, понимая, что в таком состоянии я могла и не запомнить с первого раза. – Да, она живая, на месте посвятят в подробности. Доброй ночи.

Доброй ночи?! Он издевается?

В трубке длинные гудки. Я смахиваю со щеки что-то липкое, холодное – слёзы. Оказывается, я рыдаю и ничего не могу с этим поделать.