Шестая стихия. Рукопись принесенная морем. 2 часть дилогии

Так и потекли их бесхитростные дни: Лиза мыла их немногочисленную посуду, подметала пол, полоскала вещи. Аппетит к ней возвращался медленно, знахарка тоже ела немного: яичко, творожочек, иногда просто чай с печеньем попьет. Женщины ни о чем между собой не говорили, понимая друг друга без слов.

Посетителей было мало, Лиза сначала пыталась выйти во двор, но потом Евдокия Ильинична попросила её оставаться. Чужое горе бередило лизину душу, склонную к сопереживанию. Ей хотелось как-то помочь людям, хотя бы облегчить их страдания.

Лиза сама удивлялась как легко она запоминает сложные заклинания и рецепты снадобий, они будто записывались у неё в сознание. Уже через несколько дней, она могла подсказать Евдокии Ильиничны нужны слова, протянуть необходимую травку. Как-то она заметила:

– Мне кажется, что в вашем лечение большую роль играет психология, вы даете людям надежду, они верят в помощь, и настраиваются на позитив. По сути это обыкновенное самовнушение.

– Кабы было обыкновенное, так не шли бы ко мне за три девять земель.

Сидели бы себе дома, да самонастраивались. Ты девка вроде умная, а дура. То за вороном пошла, то сейчас про науки балоболишь. Чай голоса-то в твоей голове не от университетов твоих. Я же видала вчерась по тебе, когда Степанида плакалась, что ты слышишь сынка её. Что он у мертвых?

– Да.

– Вот. А чего ты её не утешила. Она же не ведает, где он, чиво с ым… чай третью неделю ни слуху, ни духу от малого.

– Возвращался он с заказа. Ночью машина сорвалась. В Щели искать надо.

Не слышу только в какой.

– Вот девка. Будет с тебя толк, если захочешь. Ан нет – так замучают тебя голоса.

Больше они к этой теме не возвращались.

Её пугающая худоба исчезла, плечи расправились. Она наверное могла бы рассмотреть в своем облике себя прежнюю, если бы хоть раз посмотрела в зеркало. Но девушка ни разу не взглянула в амальгаму. Словно боясь, кого-то в нем увидеть. Благо в маленьком домишке было всего одно, висело в углу, Лиза умывалась на ощупь, собирала свои поредевшие седые волосы в хвост и подвязывала их платочком, позаимствованным в шкафу Евдокии Ильиничны.

Месяца через три, когда спускающейся по ночам практически настоящий морозец стал уже привычным делом, а иногда утром баловало бодрящим свежим снежком, знахарка сказала:

– Все милая моя. Погостила – пора и честь знать. Нечему мне тебя больше научить и помочь боле никак не сдюжу, надобно тебе к своим возвращаться. Я попросила соседа Аньке моей звякнуть.