Ревелль

Милли, кажется, немного успокоилась, но Колетт не сводила с меня глаз до самого конца разминки. Мы с Милли часто шутили, что в ком-то из предков тети Аделин наверняка текла кровь эдвардианцев, поскольку Колетт всегда видела нас насквозь. Даже когда мы были маленькими, она строго следила за соблюдением правил, в то время как мы с Милли без малейшего зазрения совести могли стащить у Наны из ящика конфетку-другую.

Публика расхохоталась над очередной шуткой дяди Вольфа: он заподозрил обладателя слишком большой шляпы в стремлении компенсировать какие-то скрытые недостатки.

Вот-вот подойдет наша очередь.

Милли нацепила бифокальные очки и перегнулась через край:

– Который?

– Наверняка в представительской ложе. – Колетт обвела взглядом зрительный зал. – Говорят, он всегда носит черный пиджак со своими дурацкими бриллиантовыми часами на лацкане.

Милли насторожилась:

– А вот и он. Смотрите.

Колетт вгляделась.

– Погоди-ка… Кто это рядом с ним – неужели мой брат?

– Роджер вернулся? – Я чуть не потеряла равновесие.

Он где-то пропадал три долгих года.

– Ой, правда! – взвизгнула Милли. – Вон он!

Колетт прижала пальцы к губам и попыталась совладать с собой. Она тяжело перенесла внезапный отъезд Роджера с Шармана. Дядя Вольф изо всех сил старался быть хорошим отцом, но на него снизу вверх смотрели девяносто шесть Ревеллей, ожидавших, что он удержит семью на плаву. После смерти тети Аделин Колетт осталась по большей части предоставлена сама себе.

– Разумеется, он обставил свой приезд как можно эффектнее.

Не мог же он просто взять и явиться за кулисы, это не в его духе. Поэтому он уселся в представительскую ложу и делает вид, будто на короткой ноге с бутлегером.

Я невольно улыбнулась:

– Это так похоже на Роджера.

– А бутлегер выглядит как-то совсем иначе. В хорошем смысле. – Глаза Милли сверкнули озорным огоньком. – Глядишь, еще и влюбишься в него! И у вас будут прелестные детишки – путешественники во времени со способностью к очарованию.

Колетт выгнула бровь:

– Хочешь, чтобы Лакс ушла в семью грязных политиканов?

– Верно подмечено.

– Любовь? – Я натянуто улыбнулась. Влюбиться – это самая большая глупость, какую способен сотворить человек с фамилией Ревелль. – Не нужна мне никакая любовь. Мне нужно богатство.

Улыбка Милли стала еще шире:

– Вот увидишь, в Доме веселья тебе понравится.

Далеко внизу барабанщики начали выбивать неторопливый, томительный ритм. Наша очередь.