Ревелль

Дьюи Хронос будет так потрясен, что пришлет полные корабли спиртного. Мы не только выживем под гнетом сухого закона, но и будем процветать. В нашей тихой гавани найдут приют и алкоголь все грешники мира.

А самое главное – мы сохраним наш театр. Наш дом.

Колетт потянула меня за руку:

– Готова?

Я кивнула. Тело постепенно привыкало к боли.

Она дала сигнал дяде Вольфу, поджидавшему далеко внизу. Борясь с приступом головокружения, я нашла светонить, ведущую к молодому человеку с часами-бриллиантом на лацкане.

К счастью, рядом с ним не было Тревора Эдвардса, помощника, способного читать мысли. По словам дяди Вольфа, Дьюи берет Тревора на все значимые переговоры. Вместо него рядом с бутлегером, развалившись в кресле, сидел Роджер в неоново-зеленой туристической шляпе с фирменной лукавой улыбкой на губах.

Дьюи Хронос подался вперед. По его лицу скользнул блуждающий луч прожектора, и на меня внезапно нахлынул прилив удовольствия. Дьюи был не просто красив, он был великолепен. Непослушные темные волосы, широкие плечи и на удивление искренняя светонить.

Ничего общего с тем болезненным мальчиком, каким я его помнила.

Я покопалась в вихре его эмоций, отыскивая ту, которая могла бы нам пригодиться. Он, конечно, взволнован и изрядно пьян. Это хорошо. Кроме того, мучительно скучает по дому. Похоже, слухи о том, что его изгнали из семьи, правдивы.

– Кажется, она вас не слышит! – раззадорил публику дядя Вольф.

«Твое место здесь», – прошептала я в его светонить. Она вспыхнула ослепительно золотым цветом надежды.

Отлично.

Боль пронзила голову так, что я вскрикнула, но никто меня не услышал. Ни один человек среди тысяч жадных глоток, скандирующих мое имя. Крепко держа под контролем светонить Дьюи, я взялась за перекладину трапеции и придвинулась к Колетт. Меня обдало влажным воздухом партера, густым от сигарного дыма и дешевого пива.

Милли взлетела над публикой, над ярким буйством разноцветных шляп. Зрители неистовствовали. Луч прожектора снова взметнулся к небу, и с высоты грациозно нырнула Колетт.

Зрители загалдели еще громче, от их голосов содрогнулся мостик у меня под ногами.

Мой черед взлететь. Невзирая на боль, я была готова. Моего обнаженного тела коснется ночная прохлада, рев зрительного зала утихнет, сменившись сосредоточенным вниманием, без которого не выполнить полет на трапеции. На краткий блаженный миг в целом свете останемся только мы – я, мои сестры да непоколебимая вера, по-прежнему объединявшая нас.