Роковой клад

 – И ты хочешь, чтобы я коротала в таких… невыносимых условиях бабий век?! Я там свой шевиот и крепдешин ни разу даже не надену! Ты соображаешь, что говоришь?!

– При чём здесь шевиот… крепдешин? Зато я буду рядом, – с угасающим оптимизмом возражал Павел. – Мы вместе будем… преодолевать трудности, идти по жизни рука об руку. Жизнь – это борьба!

– Вот ты и преодолевай, – вынесла девушка свой приговор. – Ты и борись, шагай рука об руку, но не со мной, а с какой-нибудь дояркой, скотницей, птичницей…

– Не нужны мне доярки, птичницы, мне ты нужна…

– Да, и ещё, – она повернулась к Павлу, и обхватила его широкую пятерню своими ладошками.

 – Я слышала, там самогон пьют. Ты же просыхать там не будешь, это же твоё любимое дело! Счастливого пути!

Павел сделал последнюю затяжку, раздавил окурок каблуком сапога. Ему говорили, что Оксана – девушка дворянских кровей, заносчивая и независимая. Да он и сам чувствовал иногда, что они не подходят друг другу.

Даже работа в буфете нарпита была не по ней: ей бы на балах кружиться, на приёмах красоваться, а не булочками с изюмом торговать.

Но время балов и приёмов безвозвратно кануло в прошлое! Набирала силу новая жизнь. И Павел искренне верил, что их любовь окажется выше подобных мелкобуржуазных пережитков, что Оксана откажется от этих… штучек, преодолеет в себе чуждые замашки, образумится, поймёт…

Не отказалась. Не образумилась.

Более того – наступила на его самую больную мозоль! Да, случалось, Павел выпивал с мужиками из депо. Но не просто так – по поводу! У кого-то сын родился, у кого-то бабка столетняя померла – сам бог велел опрокинуть по паре стопок. Ну, случалось, пару раз напивался до поросячьего визгу.

Оксане это было известно. Но зачем же такие слова говорить?!

И всё-таки: может, не стоило там, в кинозале сразу вываливать всё на её симпатичную белокурую головку? Да что сейчас об этом! Дороги назад, скорее всего, нет.

А значит, не стоит и жалеть о случившемся.

Ему приказала партия, а приказы, как известно, не обсуждают.

То, с чем он столкнулся в совхозе «Заветы Ильича», вызвало поначалу недоумение и сумятицу в душе.

Пробираясь мимо свешивающихся сапог и портянок на своё место, Павел вспомнил полные ненависти глаза раскулаченного бородача, у которого из рук пытались вырвать ребёнка.