Вдали

Но столы рядом с нами продолжали пустовать, только неизменная троица сновала туда-сюда, занимаясь вопросами быта. Девчонка иногда задерживалась у соседнего стола с тряпкой подозрительно долго, видимо, грея уши. Пары выразительных взглядов от Себастьяна оказалось достаточно, чтобы она ушла в дальнюю часть обеденной.

– Мы все прошли через… Многое, – мужчина посерьезнел. – У каждого своя история, свои причины доверять или не доверять людям. Но выживать группой в любом случае безопаснее и проще. Мы пытаемся создать крепкое и надежное членство, куда могут приходить выжившие со спокойной душой, зная, что они могут рассчитывать на нашу помощь.

Он говорил твердо, убедительно, а тем временем перед моими глазами снова возник труп с простреленной головой. Кровь на белом снегу. Неестественно изогнувшиеся руки, в которых не было оружия. Растрепавшиеся после падения волосы.

Себастьян, словно прочитав мои мысли, снова заговорил, и теперь в его голосе я услышала нотки, отдающие сталью. Такие же холодные и безапелляционные, как оружие, что из нее куют.

– Это – мир для сильных людей, Лия, – мужчина говорил громче и отчетливее, чем раньше, будто пытаясь донести какую-то простую истину, которую понимали все, кроме меня. – Мы должны уметь принимать сложные решения, что другим будут не под силу. Все, кто ставит наше состояние под угрозу, должны покинуть общину.

– И лучше – вперед ногами, – добавил он, откидываясь назад. По моей коже пробежались мурашки. Мне не понравилось то, что я увидела в его глазах.

В них был холод, тот холод, который ты почувствуешь, когда тебя вышвырнут на улицу, как котенка, не подумав о том, что метка термометра уже опустилась ниже -30. На тебе куртка из тонкого нейлона, и как бы ты ни обхватывала плечи, как бы ни терла их руками, будешь чувствовать только обжигающий мороз. И снег, хлопьями бьющий тебе в лицо и щипающий за каждый миллиметр не прикрытого одеждой тела, будет последним, что ты увидишь.

Вот что пугало меня больше открытой враждебности. Двуличие. Неопределенность.

Сейчас он поит меня горячим чаем, шутит и широко улыбается, напоминая Чеширского кота, а потом выкинет что-то из ряда вон выходящее. Конечно, я не могла знать этого наверняка, ведь пока что все его слова были более или менее обоснованы – защиту своей коммуны, пусть даже такую радикальную, я тоже могла понять – но выяснять на собственной шкуре не хотелось. Я разрывалась на две части: рядом с ним я ощущала и чувство безопасности, и исходящую немую угрозу.