Фамилия

– А ты знаешь что-то, ради чего тебя следует пытать? – не отвечает на мой вопрос, и, бросив в мою сторону небрежный взгляд, вновь игнорирует. – Поешь, пока не остыло.

Выстреливаю рукой и смахиваю поднос с кушетки. Посуда вдребезги, будто взрыв маленькой бомбочки. Повсюду ошметки еды, фарфора, стекла. Звон сходит на «нет», но звенящая тишина лишь набирает обороты.

Мой поступок был импульсивным. Я выместила на подносе весь свой гнев на ситуацию и хозяина положения, и теперь с запоздание понимаю, что поступила опрометчиво, ведь я не знаю, на что он способен.

Тем временем мой похититель тяжело набирает в грудь воздух и так же тяжело выдыхает, будто стараясь успокоиться.

– Объявляешь голодовку? – говорит спокойно. Контрастно спокойно на фоне загоревшегося жаждой мести взгляда. Мы сидим на противоположных краях кушетки, но кажется, что нас разделяет огромная пропасть, и если он преодолеет ее, сразу свернет мне шею.

– Пошел ты к чер… – шиплю, но не успеваю договорить, меня сгребают с места и подволакивают ближе за грудки.

Платье трещит по швам, связанные лямки вновь разрываются, и я зажмуриваюсь, готовясь к удару, но его не следует.

– Не ценишь доброго отношения? – шипит мне в лицо, яростно давит из себя слова. – Тогда будем по-плохому.

Одним рывком разрывает шелк на мне до самого пупка, вторым рывком превращает платье в халат с запАхом, я обнажаюсь до трусиков, которые в этом ансамбле лишь формальность, и ничего абсолютно не прикрывают. Пытаюсь удержать на себе ткань, но мой похититель без труда сдергивает с меня эти тряпки, отбрасывая на пол коридора у камеры.

Я в ярости отталкиваю его, встаю на липкий пол, поскальзываюсь, и меня тут же сгребают сильные руки. Ударяю в пах коленом и попадаю точно в цель, мой похититель валится вместе со мной на пол прямо поверх битой посуды и еды. Злобно шипит ругательства, одним четким, как удар молнии движением срывает с меня трусики, как этикетку с новой рубашки и швыряет туда же.

Наша борьба длится всего пару секунд, он без труда меня скручивает и подминает под себя у самой решетки.

Бетон леденит кожу, тяжесть туши похитителя не дает дышать, как и его рука, жестко сжимающая мою шею.

– Непослушных рабов держат в клетках раздетыми. Побудь-ка в моей шкуре.

– Я тебя туда не садила! – ору ему в лицо, понимая, что моя попытка помочь ему тогда выходит боком и сейчас.

– Но ты сдала меня охране. Я все еще помню этот триумф на твоем личике. Ты наслаждалась этим. Тебе нравилась твоя власть.